Всей оставшейся воли и решимости хватило только на то, чтобы согнуть в локте левую руку. От одного вида обожженных костей с присохшими кусочками черной плоти подкатывала тошнота, и я бы вырвал, останься у желудка силы сокращаться.
— Давай, — прорвалось сквозь спекшиеся губы. — Хилься и вперед.
Сияющий червячок боязливо выглянул из-за сустава, обвился вокруг фаланги и пропал, а миг спустя рука шлепнулась на камни. Пожалуй, через пару часиков накопилось бы достаточно маны на полное исцеление, вот только в моем распоряжении не имелось и двадцати минут — грохочущие квадраты с неумолимостью асфальтового катка приближались к городу, и против них у защитников не было ни малейшего шанса, если я не приду на подмогу. Но пока что не только прийти — приползти не получилось бы, однако я не оставлял попыток, ведь немало боли осталось позади, еще больше ждало впереди и слишком многое стояло на кону. Нечего отдыхать в шаге от цели, сдохни — но сделай, и будь что будет.
Локоть оторвался от кладки, медленно, как рычаг стартующего паровоза, выпрямился, и я взглянул на пухлого облачного барашка сквозь окутанные ослепляющим маревом силуэты исцеленных пальцев. Стигмата никуда не делась, но эти отметины — меньшее из всех неудобств. Тут же с ладони расплавленным золотом хлынул жидкий свет, вязким маслом обволакивая изнуренное искалеченное тело. Но магия принесла не долгожданное облегчение, а новую боль — когда срастались кости, ощущения были, будто их опять ломают, а в заживающую с тысячекратным ускорением плоть тычут раскаленной кочергой.
Но я не выл, не извивался червем, не катался в агонии, а с улыбкой и жгучими слезами на глазу вспоминал Лиру, вдохновляясь стойкостью и терпеливостью почившей боевой подруги. И хотя колдовской родник иссяк прежде, чем организм полностью восстановился, я сумел подняться, шатаясь как избитый пьяница, и побрел к ведущему с крыши люку. Главное — успеть добраться до генерала и убедить возглавить войско, пока огонь не пожрал упрямого старика.
Приставная деревянная лестница развалилась, пришлось прыгать с высоты двух человеческих ростов — днем ранее это не доставило бы никаких проблем, нынче же я рухнул мешком картошки, кое-как поднялся и побрел вдоль стенки к комнате полководца.
— Борбо! — с диким пронзающим насквозь криком дубовая дверь слетела с петель и грохнулась плашмя, а взметнувшаяся изо всех щелей пыль смешалась с заползающим в бойницу дымом.
Великан сидел напротив потухшего еще ночью камина, баюкал в ладони-лопате опустевшую кружку, а в другой держал медную фибулу — застежку для плаща, оглаживая большим пальцем отполированную до блеска гладь и смотря на нее с такими теплотой и любовью, словно в ней отражалась Лира — живая и невредимая. Быть может, в затуманенных грезах старика так и было, потому что на пожар он не обращал ни малейшего внимания, а отеческая улыбка не сходила с одеревеневшего лица.
— Генерал, очнитесь! Вы нужны Бриллу! — взревел я, перекрикивая треск досок и грохот щитов со склона холма. — Без вас город падет!
Судя по отрешенному взгляду и механическому движению рук, прославленный воин полностью растворился в себе и стоило приложить немало усилий, чтобы заставить его собраться и вынырнуть из омута небытия. Знать бы еще, какого толка усилия нужны — психотерапевт из меня тот еще.
— Люди погибнут! Те, кто доверился вам! Те, кто до сих пор не сбежал и ждет приказа! Вашего приказа, генерал! — попытался воззвать к совести и долгу командира, но и этот порыв отскочил горохом от стены полнейшего безразличия.
Я закашлялся от попавшей в нос сажи и привалился плечом к косяку, исполину же было плевать на заползшие в амбразуру языки трескучего пламени.
— Ради этого вы подняли восстание? Вот так, по-вашему, всё должно закончиться? Позорно сдаться Забару, даже не попытавшись дать отпор⁈ — набрал сколько получилось чистого воздуха, готовясь к тому, что сказанное после имело все шансы вылиться в драку не на жизнь, а на смерть. — И это отец и наставник Лиры? За все время, что я ее знал, ваша дочь не проронила ни слезинки, но сейчас она рыдает, глядя на вас с небес!