Обличительная речь, вогнавшая бы воина, мужчину и родителя в неистовую ярость, слова, за которые любой другой если не проломил бы череп, то свернул бы наглецу челюсть, не вызвали на хмурой волчьей физиономии ни намека на гнев или злобу. Борбо замер как зачарованный, вынуждая пойти на более дерзкие и опасные меры — я шагнул к нему и размашистым ударом выбил фибулу. Под звон медяшки воевода приподнял дрогнувшие брови, перевел взгляд на ладонь, потом на меня и… снова уставился в камин, не издав ни единого звука. Глядя на это позорное уныние, не удержался и сплюнул под ноги и заковылял на улицу. Пожар на этаже почти погас, уничтожив все, до чего добрался, и все же усилием мысли заставил влагу душем лить с потолков — теперь цитадель в безопасности, а ее единственный обитатель… а, Марзал с ним! Раньше как-то сам справлялся и теперь сдюжу.
С высокого замкового крыльца открывался вид на полупустую площадь, широким (по брилльским меркам) проспектом выходящую к разрушенным главным воротам. В общем и целом город выглядел так, словно его уже захватили, разграбили и в спешке покинули, оставив после себя кучи пепла и обугленных балок, развалины бревенчатых срубов и груды изуродованных тел.
Крепость казалась заброшенной — ни привычных «городских» звуков вроде гомона босоты, скрипа телег и конского ржания, ни лая собак, ни разговоров, ничего, кроме потрескивания угольев и монотонного приближающегося лязга. Все, у кого не хватило смелости и духа, еще затемно сбежали в леса, остальные же спрятались от обстрела где только сумели и до сих пор не отваживались выйти из укрытий. Я не винил их, потому что ни один солдат не может, не должен и не будет действовать без командира — в любой армии, про средневековую вообще молчу, учат без вопросов и раздумий выполнять приказы, а самовольство искореняется самым жестоким образом.
Никто и не надеялся, что запуганные повстанцы — вчерашние пахари, кузнецы и гончары, разбавленные толикой умелых гвардейцев — организуются сами собой и сомкнут ряды перед марширующим стальным легионом, один вид которого заставлял сердце таранить ребра, а ноги приплясывать и дрожать в ожидании бегства. Но раз воевода отказался возглавить горстку преданных восстанию храбрецов, значит придется это сделать тому, кто не имеет ни малейшего представления об обороне крепостей, но единственный обладает волей, решимостью и желанием что-либо делать.
Я поднял из грязи полуторный клинок и стряхнул с эфеса обрубок руки. Признаться честно, мечи всегда нравились гораздо больше магии, вот и сейчас полтора кило стали придали уверенности и холодной тяжестью уравновесили нарастающее волнение. Хотя с моими-то навыками (а точнее — без каких-либо навыков, кроме первых двух частей «Темных душ» за рыцаря) да еще и без брони продержался бы против королевского латника не дольше, чем дворовый хулиган против чемпиона мира по боксу. Но драться-то как раз придется магией, в коей таки начал кое-что понимать, иначе не вариант, а меч же просто символ — привычный воинскому оку знак.
Взобравшись на стену, окинул оценивающим взглядом склон холма, по которому поднимались блестящие грохочущие квадраты. С высоты вид наползающих точно сверкающий прибой центурий гипнотизировал и ускорял пульс — даже у меня: всемогущего, неуязвимого и способного покинуть крепость в любой миг перехватило дыхание, а сердце застучало в такт барабанам. Что уж говорить об измученных голодом и безнадегой мятежниках, перепуганной горстке оборванцев, шайке шпаны на фоне несокрушимого королевского кулака.
Мог ли вчерашний Ленька Ленский вообразить, что уже завтра станет решать судьбу пусть и не целого мира, но очень и очень многих людей, идя при этом на жертвы и необдуманные на первый взгляд поступки. Пожалуй, мог, на фантазию никогда не жаловался, но сделал ли бы он хоть что-нибудь ради достижения цели? Вопрос останется открытым, ведь я слишком поздно понял жизненную необходимость быть самостоятельным, и прояви этот навык пораньше, то не оказался бы здесь и не прошел воспитание через боль и потерю близких. Говорят, что ни случается — все к лучшему. Не знаю, так ли это, но всяко лучше попробовать и оплошать, чем не попробовать вовсе.
До штурма оставалось в лучшем случае полчаса, и то если осаждающие в последний момент не перейдут на бег, а работы, мягко говоря, непочатый край. Приложил ладонь к щеке как девушка с советского агитплаката и заорал что было мочи, и усиленный колдовством голос громом прогремел над городом: