Тоська налила рюмки, подняла свою.
— За что выпьем? — спросила она, глядя счастливыми глазами на невеселого, присмиревшего Портнягина.
— Выпьем за дружбу, за мужскую дружбу, — предложил Сашка.
— Ты, Саша, видимо забыл, что я Ева, — засмеялась Тоська. — Давайте лучше за любовь… За настоящую любовь!
— За любовь! — подхватил Сашка.
Они чокнулись, выпили. Мать Тоськи, тихо прикрыв створки двери, ушла на кухню.
В комнате было тесно от мебели, от вышитых подушечек, разбросанных по дивану, от вышитых дорожек на столиках, на швейной машине. За прикрытыми тюлем окнами стоял серый вечер, на улице лаяли собаки, мычали коровы, пришедшие из табуна, а тут было тепло, даже уютно среди этих дорожек и подушечек, ярко горела люстра, освещая уставленный снедью стол.
Портнягину после рюмки стало легче, он закусил соленым рыжиком, улыбнулся Тоське, и — пошло, поехало — отодвинулось собрание, Вера, Бойко, Иконников с его речами, — остались они втроем, да еще кошка, вскочившая к нему на колени.
Через час они уже громко смеялись, полупьяно разговаривали о разных пустяках. Сашка рассказывал анекдоты, пытался танцевать, тащил Тоську, но та отбивалась, не отходила от Портнягина.
— Коля! Колинька! Выпьем!
Тоська наваливалась грудью на стол и длинные зеленые серьги качались в ее ушах, дразнили Портнягина. Чем-то покоряла, притягивала его к себе эта зеленоглазая женщина, и он пил, не отказываясь.
— Подобрал Цыганков твою Верочку! — кричала Тоська. — Ну и пусть! Чем я хуже ее? Скажи, чем?
Она вскочила, раскрыла широко руки, вскинула голову и вдруг лихо выбила дробь. Портнягин потянулся к ней, она упала к нему на руки, потом села на колени, обвила его шею и, прильнув к губам, долго и жарко целовала.
— Переходи ко мне жить, — зашептала Тоська, оторвавшись от его губ. — Разве тебе у меня будет плохо?
И она повела рукой вокруг, показала на спальню, где на кровати грудой высились подушки.
— Переходи, Николай! — вскричал Сашка. — Не прогадаешь!
— Будете с отцом на одном тракторе работать, посменно… Водочка будет, закуска, что пожелаешь. Я не Верка, я все могу.
Портнягин молча притянул ее, поцеловал в вырез платья.
— Силен, бродяга! — крикнул Сашка, хохоча и ёрзая на стуле.
Вдруг Тоська тихо запела, обняв Портнягина и глядя ему в лицо.
Сашка подтянул ей.
И так они сидели, пели, позабыв обо всем на свете, и о том, что завтра будет снова день, уже не похожий на сегодняшний, который неизвестно что принесет им.
Когда допели до конца, Портнягин тихо отстранил Тоську, встал, постоял, покачался, провел рукой по лбу, словно вспоминая что-то.
— Жарко тут, — проговорил он глухо.
Тоська проворно отдернула шторку, распахнула окно — со двора потянуло прохладой и одуряющим запахом цветущего табака.
— Пойдемте на улицу, — предложил Сашка, — подышим озоном.
Они вышли и пошли к парку, где густо горели лампочки.
Было уже темно, на тротуар ложились полосы света из окон домов. Идти было легко, и к Портнягину вновь пришло хорошее настроение. После выпитой водки все вокруг казалось удивительно хорошим — и дома, и улица с палисадниками, и дощатый тротуар. И сам он был сейчас умным и хорошим, и Сашка с Тоськой, которых он любил пуще всех, тоже были умными и хорошими. Он высвободил руки из карманов, обнял крепко Тоську с Сашкой, прижал их к себе.
— Огонь у твоей бывшей, — Сашка показал рукой вверх, — Не спит, просвещается, газеты читает… А может, у ней Ваня Цыганков в гостях? Ха-ха!
Смех Сашки отрезвил Портнягина — он неожиданно остановился. Подняв глаза, увидел свет в окне своей бывшей комнаты, знакомая ему белая занавеска закрывала окно, скрывала, что там сейчас происходило.
Неожиданно тоска, жуткое отчаяние охватило Портнягина, словно стоял он у края пропасти, в которую неминуемо должен был свалиться. Все же он любил Веру… Отодвинув от себя Тоську и Сашку, он схватил с земли камень и, дико тараща глаза, в каком-то исступлении, с силой запустил его в окно. Раздался треск разбитого стекла, осколки посыпались на тротуар, звеня и раскалываясь.
Сашка вскричал, дико хохоча:
— Правильно, Коля! Бей, кроши, рви тенёта!
Тоська ойкнула в страхе, схватила Портнягина за руку, торопливо потащила в сторону. Но он вдруг обмяк, обессиленно опустился на землю. Ему стало все безразличным — и Тоська, и Сашка, и то, что он разбил окно, и что появились орущие, бестолково мечущиеся люди.