— А вы что же? — спросила Людмила Кирика. — Или Таисья Матвеевна оставила вас в жертву?
— Мне везде хорошо, — скромно ответил Кирик.
— Как же так? Без матушки-настоятельницы, без ее поучений? А вдруг соблазны вас будут преследовать? Скажем, женские рожицы или свиной хрящик?
И Людмила захохотала, глядя на сконфузившегося Кирика.
На месте Таисьи Матвеевны сидел мужчина явно пенсионного возраста, с орденскими планками на груди. Звали его Николай Николаевич. Ходил он неторопливой, шаркающей походкой, чуть сутулясь. Подходя к столу, почтительно наклонял лысину в сторону женщин, был предупредителен и вежлив, к тому же словоохотлив, под стать Людмиле, и та болтала с ним о всем, что приходило в голову.
Как и раньше, за соседним столиком шумно вели себя женщины, по-прежнему безучастно сидел серый мужчина, не вникал в разговоры.
— Что же вы, бабоньки, своего кавалера плохо развлекаете? — спросила их Людмила. — Смотрите, какой он грустный.
— Не грустный, а гордый. Не хотит с нами, — ответила одна из них. — Уж мы и так и эдак… Видно, какая-то забила ему голову.
Серый мужчина встал и пошел к выходу, ничем не выразив своего отношения к разговору женщин. Ольга посмотрела ему вслед, и ей снова стало жаль этого неулыбчивого человека: видимо, есть причина, что ведет он себя так, — может, запущенная болезнь, с которой бессильны справиться врачи.
— Это Волков… Степан Волков, — отвлек ее от раздумий Николай Николаевич. — В нашем ЖЭУ раньше мастером работал… Вроде, аккуратный был мужик, а свихнулся. Запил! Ну и…
— А сейчас он где? — полюбопытствовала Людмила.
— А вот и не знаю… Год прошел, как уволился. Где-то, видимо, трудится, если путевку в санаторий дали.
— Сколько из-за этой пьянки хороших мужиков теряем, — тряхнула недовольно головой Людмила, — только одним социологам известно… В нашем объединении — как ни борются, каких мер не принимают, а алкашей не убывает, растут, как шампиньоны на навозных кучах.
— А почему? — вдруг оживился, оторвался от еды Кирик, вздыбил свою пестренькую бородку.
— Бога забыли, — подсказала насмешливо Людмила.
— Вот тут вы верно подметили, — не заметив иронии, подхватил Кирик. Он ожесточился, уронил на стол вилку, поднял свои тонкие пальцы над тарелкой и, словно колдуя, выделывал ими в воздухе немыслимые пируэты. — Как говорит псалом царя Давида? «И сказал безумец в сердце своем: нет бога. И они развратились, совершили гнусные дела». Вот как предсказано: развратились, стали совершать…
— Не туда правишь, — перебила его Людмила. — Попридержи на повороте.
Кирик так же неожиданно сник, как возбудился, поднял вилку и стал есть, словно не он сейчас проповедь качал, как бы сказала Людмила.
— Бог тут ни при чем, не надо его в наши земные дела вмешивать, — ответил Кирику Николай Николаевич. — А что пьянства, хулиганства подразвелось, это факт. Особенно среди молодняка.
— Акселерация, — подсказала Людмила. — Рано повзрослели.
— Нет, не то… Взрослеют-то рано, да к труду приходят поздно, вот в чем корень зла! А говорят, труд обезьяну сделал человеком. А тут еще папы-мамы… От безделья это начинается. И повзрослеют с этим, сидит оно в них, как клоп в щели, ничем не выкуришь.
— Не вся молодежь такая, — воспротивилась Людмила.
— Я не говорю, что вся, а есть… Вы присмотритесь-ка, присмотритесь к жизни повнимательней. Вот, скажем, идет ватага парней, о чем они говорят? Послушаешь, и только слышишь: мать-перемать. Если бы штрафовать только за один мат, финансовые планы бы и без продажи водки выполнялись… Жить стали лучше, Людмила Петровна, лишние денежки у людей завелись. А вот в мое время…
Ольга не стала слушать, что было во времена молодости Николая Николаевича, встала и ушла.
Вернувшаяся с обеда Людмила, остановившись посреди комнаты и зло посмотрев на нее, спросила:
— Что у тебя с Сергеем произошло?
— А что у меня могло с ним произойти?
— Не умничай! Ты знаешь, о чем я спрашиваю.
Ольге совсем не хотелось отчитываться перед Людмилой:
— Зачем это тебе?
— Вот дает! Разве я не подруга уже больше?.. То-то вижу, как ты закиселилась, второй день, как мышь в норку, прячешься.
Ольга помялась: не по душе ей был этот разговор, происшедшее она уже перестрадала, зачем еще его ворошить?
— Давай не будем об этом… Мне это неприятно.
— А Сергею, думаешь, приятно, как ты с ним поступила?
— Вот и спрашивай об этом у Сергея.
— Уже спросила. Сейчас был разговор, встретились у столовой… Эх, Ольга, Ольга! Повертела хвостом перед мужиком, подразнила — и скрылась. Зачем ты так обидела его? Ведь любит он тебя, сам говорил…