И так стало продолжаться: каждый день Терешка дожидался меня у дверей школы, провожал на крыльцо и там пускал в ход свои пальцы. Я прятался за Кузю, но он Кузю не трогал, пытался достать меня. И Кузя не мог встать на мою защиту: Терешка был великаном по сравнению и с ним.
Иногда на переменах Терешка подзывал меня к себе. Первое время я доверчиво шел к нему, он как бы по-дружески обнимал меня, а сам зажимал в пальцах мое ухо, — было страшно больно, а Терешка улыбался, будто ничего не происходило, да никто и не подозревал, что идет казнь маленького человечка. Вскоре я понял, что он ласково смотрел на меня не как мать на ребенка, а как кошка на мышь, которую она поймала и решила поиграть перед тем как съесть.
Так продолжалось до половины зимы. Я, как мог, избегал Терешки, старался наперед его, как только прозвенит звонок, выбегать из класса на перемену, и затаившись где-нибудь, зорко следить за Терешкой, видеть, как он кошачьей походкой ходит по залу, ищет меня. После уроков я так же старался первым выскользнуть из школы и бежать опрометью домой, не дожидаясь Кузи. Часто мне так удавалось избежать встречи с Терешкой. Но он изменил тактику: стал на последней перемене прятать мою шапку в рукав чьей-нибудь шубенки, и пока я разыскивал мою красную шапочку, он спокойно дожидался меня у дверей.
Как я ни крепился, а пришлось о проделках Терешки рассказать Никанору, сыну дяди Всеволода, моему двоюродному брату. Он учился во втором классе, был одних лет с Терешкой, правда, пониже ростом, но крепче, шире в плечах. Узнав об обидах, которые чинил мне Терешка, он на перемене подозвал его к себе, загнал в угол, и там сказал, что если тот еще раз тронет меня, он расквасит ему морду.
С той поры Терешка перестал меня ловить, но держал в постоянном напряжении: то вдруг неожиданно появится за моей спиной, положит руку на затылок, — я в страхе отскакиваю от него, а он улыбается — довольнехонек, что напугал; то встанет у двери класса и ждет, и глаза его пронизывают меня насквозь, мне страшно идти возле Терешки, я прячусь за кого-нибудь из больших ребят, иду не дыша, больно бьюсь о косяк дверей.
Наконец случилось то, чего я больше всего опасался: пропала моя шапка.
Это произошло в первый день после рождественских каникул. Ребята, видимо наскучали о школе, друг о друге, ходили в обнимку по широкому залу, разговаривали, смеялись — не было обычного галдежа. С первой же минуты, войдя в школу, я следил за Терешкой. Но он вел себя смирно, даже не глядел в мою сторону.
Но вот, когда кончились уроки, я не обнаружил на вешалке шапки. Ребята разобрали всю одежду, а шапки не было. Я поискал глазами Терешку: он одетый, стоял у дверей и ехидно улыбался, глядя, как я мечусь в поисках шапки. Я сразу понял, что это он, только он мог куда-то запрятать мою шапку, и с ревом кинулся искать Никанора:
— Терешка украл мою шапку! — вскричал я ему.
Увидев Никанора, Терешка юркнул в дверь, и мы, выскочив на крыльцо, могли лишь полюбоваться его спиной и тем, как он со всех ног улепетывал, мчась без оглядки по улице.
Вернувшись в здание, мы с Никанором вновь обшарили все углы, но шапки так и не нашли.
— Он ее в нужник бросил, — сказал кто-то из ребят.
Домой я возвращался с непокрытой головой и всю дорогу ревел. Так и во двор вошел с плачем.
Тетка Варвара шла с ведром мне навстречу, остановилась, покачала осуждающе головой:
— Вот базлат, вот базлат, как непоеная корова… И не стыдно тебе, такой большой парень?
Я не стал ее слушать, пошел в сени.
Отец был дома. Услышав мой плач, выскочил из избы, встревоженно спросил:
— Кто это тебя? — Он думал, что меня побили ребята.
— Ша-апа-ку укра-али, — пропел я, с трудом выговаривая слова сквозь душившие меня рыдания.
Отец только теперь заметил, что я без шапки. Он помолчал, потом сказал:
— Эка невидаль, шапка! Стоит ли из-за нее так плакать… Да я тебе такую куплю, во сто крат лучше.
— А где ты такую баскую найдешь? — крикнул я со злостью, — мне казалось, такой шапки, какая была у меня, больше нигде нет.
— Найдем, — успокоил отец, обнимая меня. — Вот поедем в Волчееву, зайдем в магазин Алыбиных… Там их навалом, одна другой краше.
Он подтолкнул меня к дверям избы, я неуверенно перешагнул порог, все еще не веря, что можно купить шапку, которая была бы не хуже, чем моя красная шапочка.
А пока, до покупки новой, отец отдал мне свою солдатскую папаху. Она не была такой красивой, как прежняя, но я вскоре успокоился: стал воображать себя солдатом, заламывал папаху на затылок, ходил строевым шагом, выхвалялся перед дружками.
Однажды дядя Вавило, глядя на меня, как я одевался, готовясь идти в школу, подошел, взял в руки мою папаху и сказал: