— Вычепенивается, — говорит пренебрежительно Кузя и сплевывает в воду.
Кто-то в белой кофточке, наверное, прислуга, бегает от самовара к тарантасам, от тарантасов к самовару, готовит обед.
Мы начинаем спорить, что попы едят. Мишка говорит, что кутью — она сладкая, с изюмом, дед Филат не раз привозил из церкви. Я убежден, — что блины — очень я их люблю, а мать печет блины нечасто, лишь на масленице.
Спор разрешает Кузя:
— Они яйца едят. Да крутую сметану.
И верно! Я видел, как прошлой осенью поп собирал «ругу». По улице мужик вел лошадь, запряженную в длинную телегу, выходили бабы, несли к телеге яйца в решетах, сметану в горшках. А в передке, подле кадок и корзин, сидела поповна и лупила вареное яичко.
Поговорив о поповской еде, нам самим захотелось есть. Кузя посылает Мишку в огуречник тетки Варвары. Рядом огуречники Кузи и Мишки, там без страха, что поймают, можно нарвать сколько хошь огурцов — они уже есть у всех, скоро покос, но это не интересно — из чужого огорода огурцы слаще.
Мишка недовольно шмыгает носом:
— Поди, попробуй! У них косы в парниках понатыканы… Еще напорешься!
Мы с Серьгой молчим, не подаем голоса, боимся, как бы Кузя не послал нас. Но Кузя, скосив глаза, гневно смотрит на Мишку.
— Кому сказано?
Мишка нехотя встает и идет подле воды туда, где растут ветлы.
Вскоре он возвращается с полным подолом огурцов, и мы набрасываемся на них, едим с жадностью, будто никогда не ели, сладко причмокиваем, похрустываем, и бросаем скорлупу подальше в пруд, чтобы не было следов нашего озорства.
— Хорошо попом работать, — говорит Мишка, — Ешь-пей, что хошь…
Кузя косит глаза на него, потом морщится и с размаху кидает надкушенный огурец чуть не на середку пруда: горький попался!
— А я бы в попы не пошел, — говорит он, отплевываясь, вытирая подолом рот.
— Пошто? — недоумевает Мишка.
— Какая это работа — махать кадилом? То ли дело пахать, либо сено косить! Никакому попу не выдюжить.
— Угарно в церкви, голова болит, — говорит басом Серьга.
— А я на писаря учиться буду, — сообщаю я, раскрываю свой секрет.
Так мы сидим, разговариваем, едим огурцы. Печет солнце, колотится в плотик вода, плывут облака в пруду, и нам кажется, что сидим мы не на плотике, а на большом корабле, и плывем куда-то далеко-далеко.
Кузя даже привстает, чтобы посмотреть, куда это мы плывем, как вдруг над нашими головами раздается оглушительный грохот грома. В испуге хватаемся друг за друга, Кузя приседает и задирает голову к небу. Там из-за деревни, надвигалась огромная черная туча, грозясь придавить избы, огороды с банями, и нас на зыбком плотике.
Гром долго катался из края в край, и когда тишина у крепла, стало слышно, как хнычет Серьга.
— Ты чего? — спрашивает его Кузя.
— Бою-юся-я…
— Эх, ты!
Он берет его за руку и тащит к бане. Мы с Мишкой бежим следом — сейчас хлынет дождь.
Дождь так же неожиданно кончился, как и начался.
И вот мы уже носимся по улице от лужи к луже, только брызги летят из-под ног. Кажется, нет на свете ничего лучше, как бегать по теплым дождевым потокам, показывать свою прыть и удаль, выплясывать среди самой глубокой лывы, либо скакать по ней на одной ноге. Я забыл о своих обязанностях няньки, бегаю и бегаю, не отстаю от друзей.
Неожиданно появляется мать Серьги, ловит его, мокрого до пояса, звонко шлепает, приговаривая: «А вот тебе! А вот тебе!» и уводит, плачущего, домой.
Огорошенные расправой над Серьгой, мы смотрим пристыженно на свои извоженные в грязи рубашки и штаны, и, быстро, переглянувшись, бежим к срубу, влезаем в проем окна и валимся на стружки.
Хозяин сруба Гриша, Мишкин дядя, самый интересный человек в нашем околотке. Он еще молодой, лишь в прошлом году вернулся из солдат, и чем-то непохож на наших мужиков. Хотя бы тем, что говорит не по-деревенски, а на городской манер, акает. И бреется каждое воскресенье — у него своя бритва, которую он так ловко правит на солдатском ремне.
И что удивительно всем, он ест в постные дни молоко и яйца и не считается ни с мнением соседей, ни со своим богомольным отцом — дедом Филатом.
— Предрассудки, — говорил он как-то мужикам, собравшимся посидеть на бревнах у сруба. — Темнота… Постную пищу попы выдумали для крестьян, господа не признают постов… Пора и нам начинать культурно жить. Тут надо пример с немцев брать…
Мужики поддакивали ему, а брат Ефим, Мишкин отец, всегда спокойный и молчаливый, лишь улыбался в усы.