Она выглядела одновременно смешной и благородно-возвышенной в этих попытках защитить Леона от поступков, совершённых им самим. Глядя на неё, он почувствовал какое-то странное ощущение – смесь жалости и восхищения, и ещё что-то, что невозможно определить – как обрывок, ускользающий при пробуждении.
«Может быть, так возвращается способность любить?»
– Они тебя полюбят, – Анжелика стиснула руки так крепко, что сама поморщилась от боли. – Мы все будем дружить, как когда-то дружили наши отцы, мы будем защищать Францию и короля с королевой, – она размашисто перекрестилась. – Они тебя поймут, и ты их поймёшь, ты узнаешь, какие они хорошие, – она снова села на скамью. – Леон, ты мне веришь?
– Да, – он смотрел не на сестру, а куда-то в синеву вечернего неба, где уже загорались первые звёзды, и откуда, должно быть, наблюдали за своими безрассудными детьми их столь же безрассудные родители. – Верю, хотя это и звучит... странно.
– Ты хотел сказать «безумно», да? – она немного успокоилась и снова заулыбалась. – Вокруг случилось столько всего безумного, что только оно и кажется мне правильным.
– Может быть, – кивнул Леон.
– Тебя это не удивляет?
– Меня уже мало что способно удивить.
– Не зарекайся. Может, я тебя ещё удивлю, – она отчего-то засмеялась, но тут же вновь стала серьёзной. – Леон, послушай, – сестра погладила его по щеке, и от этого движения Леон внезапно вспомнил де Круаль, но сейчас вместо холода перчатки он ощущал живое тепло кожи, а вместо настороженных кошачьих зеленоватых глаз видел ясные, в которых плескалась голубизна дневного неба. – Я была единственным ребёнком, мама рано умерла, папа часто уезжал, и я иногда чувствовала себя очень одинокой, – её губы задрожали, но она справилась с собой и продолжила, – поэтому я счастлива, что у меня есть брат. Я люблю тебя просто за то, что ты есть, понимаешь? За то, что ты мой брат и сын моего отца, за то, что ты помог спасти сокровища, за то, что ты такой храбрый и ничего не боишься, – её голос дрожал, по щекам бежали слёзы, но Анжелика не отводила сияющего взгляда от лица брата. – Я тебя никогда не брошу, никогда, – она всхлипнула и замолчала.
Леон, потрясённый услышанным, стёр тыльной стороной ладони слёзы сестры с такой осторожностью, словно Анжелика была сделана из хрусталя, как те самые драгоценности из пресловутого ларца. Некоторое время оба молчали, и в сумерках было слышно только тяжёлое дыхание. Наконец Леон заговорил – очень медленно, подбирая слова и не находя их:
– Ты была права. Тебе удалось меня удивить. Мне никто никогда не говорил таких слов. Пару раз признавались в любви, но это всё не то... Анжелика, сестра моя, – он произносил слово «сестра» так, будто только от количества его повторений зависела их родственная связь. – Знаешь, я ведь никого в своей жизни не любил. Был уверен, что не умею любить. А теперь появилась ты... Ты – первая, кому я говорю, что люблю, – он замолчал, тяжело дыша, словно только что вышел из боя.
– Ох, Леон! – Анжелика прижалась головой к его плечу, брат приобнял её. Они молчали, но в молчании этом не было неловкости – просто все возможные слова уже были сказаны. Впоследствии никто из них не мог сказать, сколько времени они провели, сидя на скамье и глядя в тёмно-синее бархатное небо. Только когда потянуло холодным ночным ветерком, и по телу Анжелики пробежала дрожь, они очнулись.
– Тебе пора, сестра, – мягко сказал Леон, поднимаясь и подавая ей руку. – И мне тоже. Завтра мы снова встретимся.
– Но я же ни о чём тебя не расспросила! Столько тебе не рассказала! – всполошилась Анжелика.
– Расскажешь. И я тебе расскажу. Всю жизнь я буду тебе обо всём рассказывать.
И они медленно пошли прочь из парка, освещённого голубовато-серебристым, нездешним светом луны.