– Настасья Евгеньевна! Здравствуйте, здравствуйте! – голос этой женщины эхом отзывался во всем зале. – Вы что так задерживаетесь? Я же жду, волнуюсь!
Она говорила так громко и пискляво, что хотелось срочно убавить ей звук или хотя бы заткнуть уши пальцами. Ни того, ни другого сделать я не мог. «Ну, будь ты тише... Это же библиотека!» – подумал я.
– Кого это Вы нам тут привели? – библиотекарь высунулась из-за стола и посмотрела на меня. – Помощничек? – Она кивнула. – Как зовут Вас, юноша?
Вот это да! Обращается ко мне, как тетка родная. Вроде на «Вы», но будто давно знакомы. Еще я в этот момент заметил, что кроме ужаснейшего голоса у нее имелись такие же ужасные глаза. Они были огромные, всегда как будто что-то спрашивающие. Нет, сами по себе глаза (разрез) были нормальными, но она их как специально вечно выпучивала. Она была как раз из таких людей, по которым не понятно, удивляются они или это их нормальное выражение лица.
Как только я начал думать о ее выпадающих глазах и представил, как бегу их ловить, я понял, что не ответил на вопрос и мы стоим в тишине уже около полуминуты. Настасья обернулась и смотрела на меня, видимо, подумав, что я сам захочу представиться.
– А-андрей, – опомнившись, сказал я.
Настасья улыбнулась. Эта ее улыбка была очень красивая и очень... Снисходительная.
– Андрей?! У меня сынок Андрей. – Она посмотрела на Настасью Евгеньевну. Та уже поглядывала на свои тоненькие золотые часы. – Торопитесь, наверно. Пойдемте, пойдемте...
Она вышла из-за стола и пошла по рядам с книгами. Мы за ней. Дошли до какого-то закутка у пожарной двери. Там двумя высоченными стопками лежали книги: Достоевский «Преступление и наказание» и Горький «На дне». Я поморщился. Настасья Евгеньевна заметила это и тут же спросила:
– Не любишь классику?
– Не то чтобы не люблю. Просто конкретно этих, – начал я и поймал на себе осуждающий взгляд библиотекаря.
Она выглядела так, будто готова вот прямо сейчас начать читать мне лекцию о правильном чтении, о величии русской литературы и тому подобное. «Сейчас начнется, – подумал я. – Она, похоже, один в один – моя мама в этом плане. Да и чего ожидать?.. Библиотекарь же. Они, наверно, глотку все рвать готовы за этих писак. Как заведет шарманку про нравоучения – не отделаешься. И почему некоторым женщинам так нравится всех подряд переучивать?.. – Я представил, что вместо библиотекаря сейчас стоит моя мама и что бы она сказала. – Зря я вообще начал. Надо с этой темы быстренько съезжать».
– Это все, что надо унести? – реабилитировался я.
Слово «все» прозвучало даже как-то надменно. Будто это ерунда. Но это не ерунда. Книги толстые и их не мало. В один заход точно не управлюсь. Да что там в один. Даже в два – тяжко будет. Я же вам не Дуэйн Джонсон какой-нибудь.
– Да, все эти книги, – ответила Настасья и еще раз указала на них рукой.
Я быстро, не дожидаясь реакции библиотекаря, взял чуть больше половины первой стопки с Достоевским и пошел обратно между стеллажей.
У машины Настасья Евгеньевна меня догнала и любезно открыла багажник. Он у нее был чистый, видимо, заранее подготовленный. Только огнетушитель, маленькая аптечка и постеленное одеялко – ничего лишнего.
Остальные две партии я перетаскал так же быстро, чтоб не вступать больше в контакт с этой надоедливой и громкой библиотекарем. Уже начинало темнеть, когда мы, наконец, сели в машину и поехали в сторону школы.
– Достоевского, значит, не любишь? – сказала Настасья Евгеньевна.
– Если честно, да, – ответил я. – Мне не нравятся его герои.
– А что с ними?
– Слишком страдают.
– Как это, слишком? – усмехнулась она.
– Ну, они же просто лентяи. Сами создают себе проблемы – сами страдают, – ответил я. – По сути, могли бы свою жизнь поменять. То есть, – я запнулся, – они не сильные. Ноют и все.
– Интересное мнение, – еще шире улыбнулась она. – А ты, наверное, никогда не страдал? Сильно...
Я задумался и замолчал. А ведь и вправду. Как раз сейчас-то я и страдаю. При чем так же, как эти чертовы герои. Бессильно и лениво страдаю. В этот момент мне даже отвечать не захотелось. Стало от себя тошно.
– Страдание – это рост. Через муки люди развиваются. И герои Достоевского, в частности Раскольников, потом обретают покой.