***
Нет, я не перестал звонить Алисе. И волноваться за нее тоже не перестал. Но стало немного легче. И я пробовал понять сказанное Настасьей, отвлечься от своих этих волнений, не несущих никому пользы, а только раздражающих меня и не дающих мне жить. Старался концентрироваться на том, что происходит вокруг. Замечать свою работу и нервничающих на ней людей. Нервничающих из-за того, что в воздухе витала куча неопределенности, и каждый боялся за свой собственный зад. Снова начал играть в судоку и тому подобную ерунду, занимая свой мозг, отвлекаясь от проблем. Я гулял и старался вглядываться в лица прохожих, наблюдать за ними. Даже за домом своим начал наблюдать. И снова каждый день бросался в глаза и раздражал неоконченный ремонт и куча пыли. Единственное, что я так хотел заметить, но никак не мог – это соседи.
Глава 19. Соседи
Своих нынешних соседей я знать не знал. Иногда мне вообще казалось, что их нет. Не существует. Уж что в этом доме хорошо, так это толстенные стены. Живу как в бункере, честное слово. И на площадке мы как-то особо не пересекались. Вернее, с соседями на этаже мы не пересекались вообще. Я никогда не знал и не знаю до сих пор, как они выглядят, есть ли у них дети, домашние животные, друзья... Чисто теоретически мне всегда казалось, что они есть. В то, что их не существует, поверить было невозможно. Хотя бы потому, что периодами они оставляли следы своего существования. В прямом смысле следы. Сырые грязные следы под дверью осенью и весной или комочки снега с обуви зимой. Еще, пока шел этот нескончаемый ремонт, дверь второй квартиры на этаже, той, которая располагалась углом к моей, систематически обновлялась. Где-то раз в два-три дня она полностью очищалась от пыли. При чем только она. И в том, что во второй квартире на этаже кто-то существует, я по этим признакам был уверен точно. На счет первой еще можно сомневаться. Но вот вторая – жилая.
Иногда мне хотелось думать, что там живет какая-нибудь грациозная хрупкая леди. Настолько хрупкая, что шагов ее по подъезду было не слышно. Не слышно было даже того, как она открывала и закрывала дверь. Хотелось думать...
Но эти мои невидимые и неслышимые соседи оставляют в напоминание о себе лишь следы и чистую дверь. Не видел я их еще, наверно, потому, что уходил на работу сравнительно поздно – к десяти, – а возвращался тоже поздно или как попало, как в кофейне сиделось, так и возвращался. Детей соседских, это пожалуйста. Каждый вечер во дворе наблюдаю. А вот взрослых... Ну должны же быть у детей свои взрослые. Не могут же это быть сами по себе дети.
С ребятами сверху ситуация обстоит еще хуже. Их двери и следы я не вижу. Только один раз за весь год жизни тут, один раз я встретил на лестничной площадке женщину, спускающуюся сверху. Она была одета в толстый пуховик то ли черного, то ли темно-синего цвета. Спросонья не разобрал. Было это сразу после Нового года. А сам Новый год я отмечал у мамы. Друзья тогда разбежались по компаниям, Санек со своей мадам умчал в жаркие края. Потом он мне еще долго фотографии показывал, как они там пальму гирляндой обматывали и хлопушки в море и на пляж запускали. Все резко куда-то делись, и мне пришлось принять единственное приглашение, которое я не хотел принимать на новогодние праздники – отмечать с мамой, ее новым, не очень-то мне близким мужем и совсем не близкой мне Яной. Скромный выдался тогда праздничек.
Поэтому и в Новый год своих соседей я не видел и не слышал. А сразу после праздников, день на третий или четвертый, как начались законные трудовые будни, я столкнулся с ней. Под толстым пуховиком зимой часто не понимаешь, каких по правде размеров человек. Но у этой женщины безошибочно и ярко из-под толстого пуховика выглядывало такое же толстое лицо. Округлое, с большими щеками и несчетным количеством подбородков. Ее ужасное лицо было как раз тем, что заставило меня проснуться после новогоднего отдыха. Отойти от наркоза, так скажем. Она прошла по лестнице так, как обычно такие женщины ходят – дерзко, объемно, будто она тут во всем подъезде главная. И была она не в том смысле женщиной, как ее представляют – ухоженной, статной и все в таком духе, а наоборот. Той женщиной, которой кричат в автобусе: «Жен-щи-на-а-а, ну, не толкайтесь», – гнусавым таким высоким голосом кричат, другие такие же женщины. Вот эту свою соседку сверху я запомнил на всю жизнь. Я ее тогда пропустил вперед, чтоб она на меня случайно не упала, пока спускалась. Не знаю, почему, но абсурдный страх того, что меня придавит огромная страшная женщина в таком же огромном страшном пуховике, и, что я умру, сломав сразу все кости, на этой старой лестнице в своем дряхлом подъезде, меня поглотил. И я пропустил ее вперед.