Казалось, что до этого нашей любви можно было только позавидовать. Мы обожали друг друга, сходили с ума, были под самой кожей. Границы личного были размыты, поскольку мы были слаженным целым, что нельзя было разделить. Пусть мы всегда оставались разными, но мысли и чувства у нас всегда были одни на двоих. Мне это нравилось, я этим гордилась, но не сумела сохранить. Ещё даже не родившись, безымянный ребенок уже не давал мне жизни. Он отбирал у меня мужа, а вместе с ним всё, что было мне дорого и особо ценно.
Помню, он пришел в настоящую ярость от новости, что жена одного из его друзей забеременела. Это должен был стать их третий ребенок, но радости у них было не меньше, как от первого. Они были не старше нас, мы знали друг друга ещё со студенчества, что делало нас, наверное, равными. И всё же в глазах моего мужа они были лучше. У них было преимущество, в котором я его ограничила.
Он не подал виду, что известие об этом его расстроило. Напротив, надел маску искренней радости, словно это ему кто сообщил, что он наконец-то станет отцом. Заключил обоих в крепкие объятия, хоть и не питал слабости к сантиментам, громко смеялся и много пил. Он был многословен и неугомонен. Я пыталась держаться от него в стороне, будучи в своих поздравлениях скромно сдержанной.
Я прочитала правду в его глазах, что обращались ко мне каждые пять минут. Он был расстроен и смотрел на меня, только чтобы поймать ту же горечь, что испытывал сам. Может, ожидал, что мне станет стыдно. Может быть, неловко. Но он смотрел на меня и всякий раз, как делал это, улыбка его меркла, глаза гасли, ладони сжимались крепче. В его взгляде был колючий упрек, но в то же время надежда и застывший вопрос, в котором в большей мере чувствовалось требование — «Измени своё решение. Дай мне то, чего я хочу. Пожалуйста».
Мне было сложно представить, что мой отказ и упрямое нежелание заводить детей задевало его гордость. Он был преисполнен ею, но я не хотела обвинять в положении наших скверных дел её снова. Казалось, здесь-то ей точно было не место. Сейчас не она была третьей лишней, безнадежными были мы оба. Отсутствие ребенка вынуждало его чувствовать себя неполноценным, но одни мысли о третьем между нами выдавались мне неправильными. Я не хотела давать жизнь тому, кого не была уверена, смогла ли бы полюбить.
— Почему ты не хочешь от меня детей? — спросил сходу, стоило нам вернуться домой. Дверь едва успела закрыться, не прошло и секунды после того, как мы остались наедине, отгороженные от всего мира в доме, что должен был стать нашей крепостью, а не тюрьмой. Я даже не успела сбросить обувь или снять верхнюю одежду. Мы даже не включили свет, оставшись в полумраке под напряжением оголенных нервов.
— Ты же знаешь, что дело вовсе не в тебе, — произнесла устало. Я повторяла эту фразу раз за разом, произносила в голове, отвечая на каждый его взгляд, намек и прикосновение, из-за чего казалось, что её должен был слышать и он. Прочитать в моем молчании, отведенном взгляде, на спине, которой я была к нему обернута. Он должен был знать это, невзирая на то, что слова не были осязаемы. Оставаясь частью исключительно моих мыслей, они должны были эхом отражаться и в его.
— Я не хочу снова слышать, что ты боишься, будто я перестану тебя любить. Или что твоё тело измениться. Или как изменишься ты сама, — он сорвался в крике, что ударил меня подобно пощёчине. Я невольно поежилась от громкости его голоса, сокрушительно громоподобному. — Это всё вздор. Ерунда! Глупые отговорки!
— Ты действительно считаешь мои опасения глупыми? — едва смогла выдавить, глотая образовавшейся посреди горла ком, что душил, не позволяя свободно дышать. — Моё мнение больше не имеет для тебя значения? Может быть, и я перестала быть для тебя важной? — я рывком сняла пальто, разбросала беспорядочно обувь. К глазам подступили слезы, но я не хотела плакать при нем. Впервые это казалось унизительным.
— Не стоит выворачивать мои слова наизнанку. Ты ведь знаешь, что я вовсе не это имел в виду, — он последовал за мной в гостиную. Я чувствовала груз его тени, что прижимала меня к земле и душила. — Почему мы не можем быть полноценной семьей? Почему не можем иметь то, что имеют другие? Почему не можем быть просто счастливыми?
— Я была счастлива! — я резко остановилась и обернулась к нему. Он тоже притормозил, оставшись стоять на расстоянии вытянутой руки. Словно окажись он ближе, как должен произойти катастрофический взрыв, в результате которого пострадали бы мы оба. — Я была счастлива, когда стала твоей женой и даже раньше! Была счастлива просто быть с тобой!
— Я тоже был счастлив, но…
— Так почему сейчас тебе стало меня недостаточно? — я грубо толкнула его в грудь, не удержав в руках разрывающую изнутри ярость. Я была зла на него, на наших друзей, на чёртового ребенка, о котором только и шла речь. — Почему тебе меня мало?