Мне было восемнадцать, когда у меня началась половая жизнь. Я была незамужней, и вполне естественным было то, что беременность выдавалась мне кошмарным сном, поскольку за ней последовало бы проникающее под кожу осуждение, гадкие перешептывания за спиной и отречение общества.
О парне никто никогда не подумал бы плохо, стань он вдруг отцом, ведь ничто в нем не менялось. Он становился красивее, увереннее и привлекательнее, если не отрекался от ребенка, или же оставался прежним, если вдруг давал заднюю. Никто не мог узнать, был ли отцом тот или иной парень, поскольку ничто не выдавало в них нового статуса. Перемены случались, только когда они обретали роли мужей. Но впрочем и здесь были исключения.
У девушек же положение всегда было отличительно другим. Нельзя быть уверенным в отце, но мать — невозможно перепутать. С первыми признаками беременности девушки меняются и прежде всего внешне. Растущий до предела живот –клеймо, от которого не избавиться, если только не попытаться, как следует. Ни ребенок, ни отец не находятся под столь бдительным наблюдением, как мать. Спасти её может только кольцо на безымянном пальце. Единственный амулет от злых языков общества, где каждый найдет для незамужней бедняжки пригоршню гадостей, а для замужней — излишек приторно сладких комплиментов и пожеланий.
Уверена, стоило бы мне забеременеть, и мы не медлили бы так долго с браком. Я приняла бы роль миссис, но без той гордости и чести, что были предоставлены мне временем, что было дано мне, чтобы, как следует, подумать и принять решение. Я была бы его женой, но это было бы своего рода принуждением, к которым я не привыкла и которые ненавидела. Наша жизнь была бы отличительно другой, но вряд ли я боялась беременности исключительно после этого.
После того, как мои подруги одна за другой забеременели, я наблюдала за их переменами, что были, как по мне на лицо. Погасший взгляд, вынужденная улыбка, залегшая под глазами усталость, скованная уязвимостью положения фигура. Они притворялись счастливыми, но были изнеможёнными. Их жизни потеряли прежний вкус, оттенки и запахи. Как бы сильно они не убеждали себя в своей маленькой радости, они были несчастными, о чем не позволяли даже себе думать.
Я не хотела становиться такой же. Не хотела терять жизни, ведь она приносила мне истинное удовольствие. Мне не было на что жаловаться и потому менять что-либо не имело смысла. Я мечтала, чтобы время застыло, и мы переживали первые года супружеской жизни каждый раз заново, но стрелка часов неустанно двигалась вперед. Мы не могли в завтрашнем дне быть теми же, кем были вчера. Хоть я была бы не прочь попытаться. Если бы только мне было хотя бы позволено это сделать.
Однажды я пыталась объяснить это мужу. Сказала, будто бы между прочем, что беременность на самом деле ничуть не красит. Как на духу, призналась, что сумела заметить. Со всей серьезностью рассуждала вслух, копая всё глубже и глубже внутрь этой проблемы. Мы лежали в постели и, когда я спросила — «Что ты об этом думаешь», то застала его спящим. Тогда он об этом ещё, очевидно, ничего не думал. Теперь же просто недоумевал и отказывался меня понять.
— Что с тобой стало? Посмотри на себя, — я оглядела подругу с ног до головы. Одной ладонью она обхватила ручку чашки с чаем, что осушила почти разом, вторая — всё ещё располагалась на животе. — Я никогда не представляла, что однажды ты станешь такой.
— Какой это? — спросила, нахмурившись.
— Вот такой, — ответила на выдохе, взывая к ещё большей озадаченности в выражении её лица. — Роль домохозяйки никогда тебе не подходила. Дети, дом, муж — одно и то же изо дня в день только в разном порядке. Ты не чувствуешь себя в замкнутой клетке? Они поместили тебя в эту клетку и отобрали ключи, — я показала вилкой на её живот, имея в виду детей. — Довольно притворяться, что это делает тебя счастливой.
— Я не притворяюсь, — её улыбка напоминала нервную. Девушка покачала головой, прежде чем осушила чашку и отодвинула от себя. Я едва справлялась с куском пирога, что она предложила. Чёртов ребенок отвергал его. Меня пятый раз за день тошнило. — Некогда я представляла свою жизнь другой, но невзирая ни на что я не изменилась. У меня всего-то теперь другие приоритеты, но расставила их я сама. Мне всё ещё предоставлен выбор, и это он, — она опустила глаза вниз. И снова ладони сомкнуты под чёртовым животом.
— Нет, ты не понимаешь. Ты должна была продолжать писать в чёртовы журналы, выступать на публике, быть на маршах равенства. Ты могла написать дурацкую книгу! Или создавать петиции! Быть зачинщицей общественных акций! Твой голос должен был иметь значение! Ты была такой громкой и сильной, — я сама не заметила, как мой голос стал громче. В нем были нотки обвинения и вместе с тем разочарования. — Ты ограничила себя. В одночасье разуверилась в собственных силах. И не убеждай меня, что не жалеешь о том, кем стала.