Тем не менее, я не могла почувствовать себя этой девушкой. Её тень нависла надо мной, но мы больше не могли быть одним целым. Слишком многое изменилось, чтобы я смогла воссоединиться с ней, вернуться обратно, стать ею заново.
Впрочем, и он был уже не тем, хоть и сохранил всё те же черты характера. Тем не менее, увидеть его прежним я не могла. Я знала своего мужа толькоо тем, кем он был в ту самую минуту. Прошлого и будущего не существовало — я умела жить исключительно скоротечным моментом, а потому зачастую даже не понимала, как всё успевало меняться.
Изменились мы оба, но понять это, кажется, могла только я. И всё же, если он хотел видеть меня другой, я не могла перечить тому. Ведь если бы могла, то стала бы прежней версией себя, но никогда не была бы даже ради него кем-то новым.
— Как ты себя чувствуешь? — он положил голову на край моей подушки, нарушая границы личного пространства. Он всегда был единственным, кому я позволяла это делать, но теперь из-за этого чувствовала себя неловко.
— Как часто ты теперь будешь спрашивать меня об этом? — на лице проскользнула тень улыбки.
— Меня не затруднит делать это хоть каждый день, — он подвинулся ещё ближе.
Сперва мы коснулись кончиками носов друг друга, затем поцеловались. Медленно и сладко, словно растягивали момент, превращая его в тягучую карамель, что скрипела на зубах. Я хотела большего, чем это. Я не нуждалась в чувственной осторожности, а потому легонько укусила его за нижнюю губу, оттянув её немного, чтобы дать ему понять о своем желании. Он не мог не понять этого. Поэтому в следующую же секунду навис надо мной, пытая мои губы своими. Я чувствовала его твердый настойчивый язык у себя во рту, крепкие руки под ночной рубашкой и его самого, упиравшегося в мои бедра.
Время, проведенное порознь, заставляло меня хотеть его только сильнее. Я сгорала от желания, не могла более терпеть и ждать, даже когда мы были близки к окончательному разрушению всех стен, в которые сами себя заключили.
— Нет, подожди, — сдавленно прошептала, когда его сухие губы оставляли влажные следы на моей шее. — Пожалуйста, остановись, — я силой оттолкнула мужа от себя.
Он оторвался и озадаченно посмотрел на меня. Думаю, когда я прикрыла рот ладонью, приподнявшись чуть на месте, он всё понял и дал мне свободу. Подорвавшись с места, я побежала в туалет. Чёртов ребенок дал о себе знать в не весьма подходящее время.
Когда я вернулась обратно в комнату, муж уже начал одеваться. Мне было стыдно, что всё обернулось именно так, но его это, похоже, беспокоило в меньшей мере. Казалось, он даже был рад тому, что случилось. Это лишний раз напомнило ему, что моя беременность была настоящей. С большим огорчением об этом вспомнила и я.
Муж в большей мере был готов стать отцом, нежели я матерью. Он был действительно рад тому, что ему предстояло стать родителем, когда мои предвкушения были полны больших опасений. Он рисовал в перспективе счастливую семью, которой не было ни у одного из нас, и я ничего не хотела больше, чем разделять с ним те же мысли и чувства, а не испытывать обратно противоположное.
Он был учтивым и внимательным. Обращался со мной ещё лучше, чем когда-либо прежде. Носился со мной, будто я была хрустально хрупкой и могла в любой момент развалиться на части. Оставался рядом и поддерживал. Был учтивым и сдержанным. Терпел меня, даже когда я была особо невыносима.
По мере того, как рос мой живот, тем больше самообладания я теряла. С каждым днем становилась всё более раздражительной и нетерпеливой. Порой привередливой и едва выносимой. Если я и совершала попытки вывести мужа из себя, то делала это ненарочно. Если во мне пробуждалась несносность и детская вредность, я списывала всё на ребенка. Если я ненавидела всё вокруг, так только из ненависти к себе.
Казалось, ребенок был не только у меня в животе, но заполнял собой всю меня доверху. Он был у меня в голове, руках и ногах. Овладел моим языком, проник в кровь, застрял между костей. Он был где угодно, но только не в сердце, что оставалось упрямо глухим, безразлично пустым и даже отчасти жестоким. Оно продолжало оставаться единственным, что, как я чувствовала, всё ещё продолжало принадлежать мне, а не маленькому существу, застрявшему в моем теле, как в клетке.
Материнский инстинкт во мне упрямо не просыпался. Я полагала, что у меня его не было и вряд ли когда-нибудь появиться. Невзирая на то, что ребенок всё больше давал о себе знать через выросший до запредельных размеров живот и напористые толкания, я не испытывала к нему больше любви. Скорее напротив. Чем скорее близилось время его рождения, тем больше я его ненавидела.