Казалось, он любил меня не больше. Испытывал моё тело, будто проверял его на прочность, измывался над ним, не проявлял к нему должного уважения. У меня распухли ноги, ходить стало тяжелее. Зачастую болела спина, которую приходилось поддерживать обеими руками. Казалось, хребет должен был сломаться, как тонкая соломинка, под тяжестью веса ребенка. Его маленькие ножки постоянно давили на мочевой пузырь, он просил всё больше еды, и всего ему было мало.
Я ничего не могла делать, когда он был внутри меня. Ребенок не позволял сосредоточиться на чем-либо кроме себя. Всякий раз, как я отвлекалась, он давал о себе знать. Внезапно могло свести мышцы или пронзить боль. Кроме того он мог в любую минуту начать толкаться, чем также немало отвлекал.
Я почти забросила рисование. Не написала ни одной приличной картины за всё время. Всё было не то и не так. Я словно перестала чувствовать красоту, не находя её в себе, невзирая на все заверения мужа, его родных и друзей, будто беременность меня красила. Ребенок забирал всё вдохновение. Я чувствовала, как он всё больше отнимал у меня жизнь.
Я даже не могла рисовать дурацкие иллюстрации к книгам. Всё, связанное с детьми, меня раздражало и выводило из себя.
Когда у моей подруги родился третий ребенок, я наведалась к ней всего единожды. На большее меня не хватило. Я не находила в новорожденной той красоты и прелести, что остальные. Ею были очарованы все, даже мой муж, но я испытывала к ней отвращение. И это чувство заставило меня расплакаться, что остальным показалось милым.
— Скоро и у нас будет такое же, — прошептал на ухо муж, обнимая меня и прижимая к себе крепче. Он всё ещё не мог понять.
Детскую он отделывал в одиночку. Я не хотела быть к тому причастной, оставив эти заботы на нем. Обходила стороной, никогда не открывала в неё двери и даже краем глаза не заглядывала внутрь. Эта комната казалась мне отделенной от дома, словно она находилась где-то извне. Я по-прежнему не чувствовала, что ребенку было место рядом с нами.
— Господи, ну перестань уже, — устало произнесла, чувствуя шевеление внутри себя. Ребенок снова начал биться о стенки замкнутого пространства, словно стучался в запертые двери, что должны были по его велению распахнуться и выпустить его в мир. Я бы и сама не была против, если бы всё было так просто, но нас обоих ждало испытание, к которому, я не была готова.
— Снова? — спросил муж, сложив на коленях в ту же секунду газету, за которой скрывался всё это время. — Господи, я же просил тебя так не делать, — он закатил глаза, когда заметил на животе глубокую тарелку, из которой я ела. Сев рядом, он положил её на стол, разместив на животе большую ладонь. — Думаешь, это мальчик или девочка? — спросил сквозь улыбку.
— Мне плевать, — я откинулась на спинку дивана, запрокинув назад голову. До родов оставались считанные дни. — Кто бы это ни был, будет лучше, если он будет, как ты. Пусть в этом чёртовом ребенке не будет ничего от меня.
— Разве что лицо, — ответил муж, щелкнув меня по носу, как маленькую девочку. Я отвернула от него голову.
Все девять месяцев физических недомоганий не шли ни в какое сравнение с тем, как прошли сами роды. Они длились несколько часов к ряду и, мне казалось, будто я прошла через все девять кругов ада.
Ребенок упрямился, не хотел покидать моё тело, невзирая на то, насколько упорно пытался сделать это прежде. Казалось, он застрял внутри меня и не выберется уже никогда, чтобы и дальше издеваться надо мной, изводить и причинять боль. Мои попытки дать ему жизнь были настойчивыми, но вместе разбивались о его решительность, как можно дольше, мучить меня, не давая покоя. Это было противостояние, из которого я не была уверена, смогу ли выбраться живой.
Я выкрикивала вслух проклятия, смешивая их с именем мужа. Я хотела, чтобы он был рядом. Держал меня за руку и был свидетелем моих наихудших опасений. Это должно было дать ему понять, почему я так упрямо не хотела детей и, по большей мере, боялась их.
Когда вместе с пронзительным криком воздух всколыхнуло «Это девочка», я с тяжестью вздохнула и внезапно даже расплакалась. Я всё так же не испытывала большой радости. Разве что облегчение от того, что всё наконец-то закончилось.
Её вложили мне в руки. Смотреть на неё было неприятно. Тяжесть её тела выдавалась повешенным на шее камнем. Вместе с ней, я чувствовала, будто шла на дно. Как только мужа пустили в палату, я передала сверток с новорожденной девочкой ему, испытывая нетерпение избавиться от неё, как можно скорее.