И.В. – Г.: Ты говоришь то же, что и Миша Гробман, – одна порода.
С.К.: Ну, Миша – тоже футурист. Он настоящий футурист – так я говорил ему всегда.
И.В. – Г.: Я прочла громадное количество воспоминаний, а воспоминания, если в них заключена хоть крупица правды, – это всегда интересно.
С.К.: Интересно, я мемуары читаю.
И.В. – Г.: Вот Найман написал книгу воспоминаний, там много о тебе. Как ты вообще относился к ленинградцам?
С.К.: Мы к ним относились свысока: во-первых, у них было то, чего не было у нас, – заносчивость. Когда они говорят с читателями – ну, прямо мэтры. Там был талантливый поэт Аронзон.
И.В. – Г.: Ты так считаешь?
С.К.: Да, но он печально кончил.
И.В. – Г.: А Бродский?
С.К.: Всему вредит желание славы, успеха, чтобы о тебе говорили. Поэт малых форм. Я помню его стихи «На Васильевский остров я приду умирать…». А как он начал раздуваться из лягушки в слона, и ничего из этого не получилось. Может быть, я необъективен, но я проверил. Я слушаю радио «Свобода», мне кажется, или Би-би-си, и Бродский читает свои стихи о какой-то войне на Востоке.
И.В. – Г.: У нас?
С.К.: Да, у вас. И вот он говорит (передаю его интонацию):
А когда ты слушаешь поэзию, мозги надо отключать, поэзия сама должна входить. И поэтому я отключаю мозги, я не думаю, что я вижу – не то какая-то землеройная машина, не то какой-то кран. Потом я переключаюсь на его менталитет и понимаю: хобот – это ствол танка, потому что у танка ствол называется хоботом. Ну, это же не поэзия, это идет от чего? – танк не похож на слона, он похож на тигра, что немцы правильно заметили. Вообще я Бродского читал мало, потому что неинтересно мне было проходить через эти вещи.
И.В. – Г.: Скажи, поэзию нужно понимать? Нужны все эти филологические расшифровки, нужно знать всю подоплеку образов и все это дополнительное понимание нужно разъяснять читателю? Или читатель должен быть так подготовлен, чтобы быть в состоянии догадаться обо всем сам?
С.К.: Если это настоящая поэзия – читатель поймет все как надо, интуитивно, потому что сам поэт пишет, тоже не все понимая. Почему, например, я до сих пор считаю себя футуристом? Потому что могу себе позволить все что угодно ради гармонии – нарушить грамматику и все такое. Я, конечно, этого придерживаюсь, если надо, но если не надо – полностью отвергаю. Почему я могу вдруг в середине слова написать прописное «Ы»? А я сам не знаю. Но оно должно там быть в таком виде. Поэт сам не понимает – это внутренняя решетка, которая диктует гармонию.
И.В. – Г.: Для меня это страшное разочарование – узнать, что «до дней последних донца» имеет какой-то простой смысл.
С.К.: Такая она есть – поэзия. Чем меньше мозг включается в нее, тем лучше. «Поэзия должна быть глуповата» – Пушкин имел в виду, что стихи могут быть очень умные, но они воспринимаются помимо мозгового анализа.
И.В. – Г.: В книге «Славный конец бесславных поколений» Толи Наймана есть глава под названием «К. С.» – о тебе, и это редкий текст, который передает совершенно восторженное, на уровне «живота» отношение к тебе, которое было у всех нас, знакомых и не знакомых с тобой читателей в те времена. А ведь это круг Ахматовой, на Бродского они смотрели как на высшего распределителя поэтических чинов. Там же он пишет о тебе и Бродском, о том, что Бродский всю жизнь стремился тебя преодолеть. Ты читал это?
С.К.: Нет, эту книгу я, кажется, не читал, но Толя – мой близкий друг. Сейчас мы видимся реже, я редко бываю в Москве, он болеет, моя дочка дружит с его дочкой, я его крестный отец.
И.В. – Г.: Стась, ты можешь запретить печатать свои стихи, но стихи живут сами, и они уже часть нашей жизни, причем и по ощущению, и по их подлинности они вошли в наше бытовое словесное обращение, как, например:
Ваше поколение не было по-настоящему прочитано и еще не вошло в канон, объявленное влияние было не ваше, но эти твои стихи, даже неизвестные, создали новое русское слово.
С.К.: Может быть, я не знаю, но ты должна иметь в виду, что мой отказ от этих стихов – это мое решение, это то, что было мне необходимо. Если оттуда убрать не мои стихи, которые намеренно вставлял Сергеев, говоря: «Я тебе отомщу»…
И.В. – Г.: И если отобрать только твои стихи?
С.К.: То это, вероятно, не худшее, что я написал, потому что худшее я сжег. Я сжег больше половины того, что написал. К счастью, безвозвратно.