И.В. – Г.: Какое безобразие!
С.К.: Не отступаю, что меня радует, так что оставшееся, может, уже не так страшно.
И.В. – Г.: Хорошо, это не так страшно, и это очень важно для других людей. Почему бы тебе самому, под своим контролем не издать свои стихи, отнесясь к ним как к произведениям другого поэта – Стася Красовицкого определенного периода?
С.К.: Нет, потому что это действительно другой человек и другой поэт. Но человек, который ходил в моей шкуре. Тут уже отношение особое. Вот если бы он существовал в другом теле – пожалуйста.
И.В. – Г.: Это останется размытым и не по-настоящему, если ты сам этим не займешься, не трогая стихов, конечно.
С.К.: Невозможно. Перевернув эту вертикаль, я уже к тому прикоснуться не могу. Ведь жизнь – это тоже поэзия, и все принимать надо так, как случилось.
И.В. – Г.: В 61 – 62-м годах ты приносил и читал нам эти стихи, и вдруг произошла эта перемена. Мы жили в одной интеллигентской среде, я не говорю только об атеизме, но понятие Бога не было включено в нашу жизнь. Чего тебе не хватало? Почему ты должен был назначить себе начальника-покровителя, когда в тебе самом такое бродило? Бог дал человеку возможность быть творцом.
С.К.: В детстве я был очень верующим мальчиком. Моя бабушка была верующей, она меня воспитывала, это забылось.
И.В. – Г.: Тебя крестили?
С.К.: Нет, то ли из-за войны, то ли из-за чего другого. Но в церковь бабушка меня водила.
И.В. – Г.: Что такое религиозное чувство?
С.К.: Человек считает, что Бог есть, и вдруг он понимает, что Бог действительно существует. И как только происходит такое движение, и это подтверждение того, что и вообще все действительно происходит, и ты сам, и твоя личность, и твое самосознание, этот стол существует, и Бог существует, когда мы доходим до этой точки – тогда происходит настоящий религиозный переворот. И со мной он произошел – все случилось моментально, мгновенно, на дороге между Суздалем и Тидогшей.
Какое-то время я совсем не мог писать, ничего не сопрягается, идет какое-то движение, упирается в стену – и все, и надо писать в этой стене. Пока я этого не разрушил, я не мог писать. А потом очень медленно, очень постепенно стал возвращаться к поэзии, но уже в другом ключе, и это уже здоровая поэзия. Мои стихи – они приносят пользу, кроме того, что это поэзия может формально, это можно сравнить с тем, что в живописи называется обратной перспективой, о чем писал Флоренский. Но не прямая перспектива, которая втягивает, а обратная, которая идет на тебя. Я одно время работал в кино, и, когда это случилось, не мог видеть экрана, потому что экран очень втягивает, мне было тяжело, и я ушел на другую работу.
И.В. – Г.: Тебе не кажется, что твоя вера в Бога и служение Ему – тоже богохульство, ведь Он определил тебя быть поэтом, ведь не зря говорят: «Божий дар»?
С.К.: Бог дал человеку возможность различать между добром и злом, и если человек чувствует, что так нельзя, а так можно, то, конечно, Бог это одобрит, а если он знает, что так нельзя, и делает, то Бог скажет: «Я тебя предупреждал, пеняй на себя». С того, кто не понимает, не чувствует, не спросится, а спросится с того, кто понимает и чувствует.
И.В. – Г.: Борхес сказал, что евреи собрали все свои лучшие литературные произведения и сделали из них Святую книгу.
С.К.: Сказать можно все что угодно. Не случайно было собрано, а по Духу Святому. Я говорю о литературе. Глубина Библии бездонна, определить ее невозможно, это действующий феномен.
И.В. – Г.: На иврите это потрясающе красиво, литературное качество Библии невероятное.
С.К.: Я очень люблю еврейский народ.
И.В. – Г.: Твой отец еврей?
С.К.: Моя бабушка Хася – еврейка, я ее застал, а дедушку не застал, папа говорил, что он поляк, но точно мы не знаем, он хорошо говорил по-польски. Все папины знакомые были евреями. Я люблю свой народ, я люблю русского и люблю еврея как личность. Если меня спросят: «Как ты относишься к иудаизму?», я скажу: «Я настоящий иудаист, потому что, чтобы быть настоящим иудаистом, нужно быть христианином, который ощущает, что Бог действительно существует». В моих брошюрах про это написано.
И.В. – Г.: Ты понимаешь, в России переиначены все эти понятия, и те, кто говорит о еврейском, – неофиты, тут все только начинается. Но существуют серьезные люди, и, во всяком случае, Библия, Талмуд – это невероятные интеллектуальные литературные тексты.
С.К.: Талмуд я не читал, но уверен в другом: к концу времен евреи будут христианами – это неизбежно.
И.В. – Г.: Знаешь, каждый живет своей реальностью, но в Израиле вся эта божественность – очень местное природное явление.