— Ах, вон как! — Прыгунов вскочил со стула и опять забуравил Павла своими острыми глазами, — А как и чем можно было поднять колхоз? Как и чем платить колхознику?
— Земля должна быть главным источником богатства, — резко, убежденно сказал Павел. — С земли и брать.
— Ах, какой ты умный! Может, твоим плугом эти богатства выпашешь?
— Не только моим. А у вас тут отношение к земле самое наплевательское, если не сказать — варварское. Ведь по вашему указанию была проборонована зябь на Огороженном поле. Посмотрели бы, что там сейчас творится, сколько новых оврагов появилось. Да за такое…
— Ну, знаешь, я тоже не на асфальте вырос и в земле разбираюсь не хуже тебя. Ты что, ничего не слышал о выравненной зяби? Это же новый агротехнический прием. А ты называешь это варварством. Мало еще ты каши ел, чтобы меня учить!
— Другой и состарится, а дураком помрет, — вспылил Павел и тут же понял, что хватил лишнее, хватил через край.
— Это я дурак? — в свою очередь взорвался и Прыгунов. — От дурака слышу. Смотри-ка какой: без году неделя как получил новый портфель, а уже командует. Командуй где-нибудь еще, а в мои дела не лезь! Ответчик здесь я, отвечу и за землю, и за хозяйство. Меня на эту должность выбрал народ — ему я и отвечу, а не тебе.
— Зачем же мне? Ответите партии, коммунистам.
— Уже угрозы?
— С теми, кто портит землю, я и раньше воевал и теперь буду. А вы ее портите. Вот и заслушаем вас на партийном собрании.
— Да ты, парень, не смеши людей. Думаешь, тебя кто-то поддержит? Тебя Сявалкасы и знать не знают, что ты за птица. А меня знают. Все против тебя же обернется. Как говорят чуваши: не умеющий бить кнутом, по себе же и ударяет.
— Я погорячился, извините.
Теперь, немного поостыв, Павел понимал, что зря так резко разговаривал с председателем: разговор теряет свой смысл, если в нем на первый план вылезает уязвленное самолюбие.
— Я не знаю, поддержат или не поддержат меня коммунисты, но овраги на Огороженном поле так оставлять нельзя.
— Скажи на милость: я там пахал? Ваш же брат, тракторист, пахал. Голова-то у каждого должна быть на плечах. А в ответе — опять же председатель. Не выполнил план — в райкоме партии поставят на ковер; снизились удои — туда же; кто-то нахулиганил или жену избил — опять дергают председателя. Да что я — грешнее всех? Что у меня — второе брюхо на горбу или табун детей? Да плюнуть бы на эту собачью должность и уйти куда глаза глядят.
— Ну, на то и поставили, чтобы спрашивать. Да и вы же знали, в какой воз впрягаетесь. А уж взялся за гуж, не говори, что не дюж.
— Может, сам хочешь этот воз повезти? Уступлю с радостью.
— Зачем говорить ерунду, Трофим Матвеевич…
Павел не договорил. В сенях раздались шаги, и в кабинет тяжело ступил хмурый, расстроенный Федор Васильевич, а следом за ним маленькая Лизук. Пустой рукав Федора Васильевича заправлен под широкий солдатский ремень, и от этого заведующий фермой кажется тоньше и выше ростом. Он поглядел на председателя, с него перевел взгляд на Павла и, должно быть, понял по их раскрасневшимся лицам, что пришел не совсем кстати.
— Что случилось? — резко спросил Трофим Матвеевич.
— Ушли… Свинарки ушли, — тяжело вздохнул Федор Васильевич.
— Этого еще не хватало!
— Санька всех взбаламутил. Говорит, тем, кто работает на ферме, лошадей за дровами давать не будет. Ну, а свинарки и рады. И так, мол, не ферма, а каторга: халатов нет, сапог не дают, а грязи по колено.
— Председателю надо приходить и чистить! — все так же жестко продолжал Прыгунов. — На Саньку нечего зря сваливать. Работать с людьми не умеешь. Не был у вас какую-то неделю, и вот — на тебе… Ушли. А ты куда смотришь? За трудодни получаешь? Не хочешь работать — пиши заявление.
— Уж если Санька ни при чем, так Федор Васильевич и подавно, — робко сказала из-за плеча заведующего фермой Лизук. — Он ли для нас не старается?.. Кто в бригаде работает, Санька тому коня куда угодно даст. А нам? Вы, говорит, не наши люди. Дома печку истопить нечем: дров нет. Катерук вон из Салуки на плечах таскает. Разве это дело?
— У вас же есть лошадь, — перебил Лизук председатель. — Поезжайте и привезите дрова.
— Лошадь одна, и так не знаешь, то ли воду на ней подвозить, то ли картофель, то ли еще что. И так хомут с шеи не снимается, — Лизук постепенно осмелела, и голос у нее тоже стал резким. — Что та лошадь, что мы. Круглый год работаешь, день от ночи не различаешь. У доярок есть выходные дни, у нас их нет. Им и оплата выше; одни сапоги еще не износились — уже новые покупаете; у них и халаты, как у докторов-профессоров.