Марью охватывало ранее неизвестное ей жгучее чувство ревности. Поначалу ей эта «другая» виделась смутно, отвлеченно — просто какая-то девушка, и все. Но потом она с пристрастием стала перебирать одну за другой всех сявалкасинских невест и вдруг остановилась на соседке Павла Анне. Если бы ее спросили, почему именно на Анне, она вряд ли бы смогла ответить, но эта красивая умная девушка почему-то показалась Марье главной ее соперницей. И когда Анна на другой день пришла в библиотеку, она встретила ее не приветливо, как всегда, а с нескрываемым холодком. Поглядела в ее юное, румяное, без единой морщинки лицо, и. чувство неприязни окончательно овладело ею, будто Анна была виновата в том, что так молода н так красива. На ее вопросы Марья отвечала коротко, односложно и даже про одну книгу сказала, что она на руках, хотя книга эта стояла на полке. А когда Анна ушла, достала маленькое зеркальце, долго гляделась в него и растирала, расправляла недавно появившиеся у глаз морщинки.
До этого Марья и знать не знала никакой косметики: ничем не мазалась, не пудрилась, не красилась — зачем, она и так считала себя достаточно красивой и привлекательной. Теперь она насторожилась, теперь ей хотелось стать еще красивей. Никаких книг по косметике в ее библиотеке не оказалось, и она, не побоявшись весенней распутицы, пошла в районную библиотеку. Заодно зашла в аптеку и накупила всевозможных кремов, пудры, духов. И теперь уже не выходила из дому, не просидев добрых полчаса перед зеркалом, не намазавшись и не напудрившись. И одеваться Марья стала с куда большей взыскательностью. По рисункам и снимкам из журналов, которые она притащила из районной библиотеки, Марья перешила несколько платьев, в том числе и свое любимое небесного цвета. Увидев ее в суженном, плотно облегающем статную фигуру платье, Трофим Матвеевич от удивления развел руками:
— Ты что, село насмешить, что ли, надумала? Что-то я не видел, чтобы еще кто так одевался.
— Дуралей, — ласково ответила Марья. — Наш заведующий отделом культуры говорит, чтобы мы одевались модно, чтобы мы на селе были широкими распространителями не только литературы, но и культуры.
— Увидев такое платье, люди будут думать не о расширении культуры, а об ее сужении, — принял шутку Трофим Матвеевич, легонько хлопнув ее по бедрам.
Сидя у себя в библиотеке, Марья постоянно ждала, что вот сейчас, вот сию минуту войдет Павел. Заслышав шаги в сенях, она вскакивала со своего места, сердце подпрыгивало в груди: это он, это он идет!.. Но приходили ребята и девушки, приходили пожилые и старые, а Павла среди них не было, Павел не шел. А Марья и библиотеку теперь украсила: стол покрыла новой скатертью, переменила обои, повесила по стенам картины.
Павел не шел. Марья подолгу смотрела в окно, из которого было видно колхозное правление: не выйдет ли оттуда Павел? И один раз углядела: показался Павел. Но вышел он из правления вместе с Трофимом Матвеевичем. И рядом с подобранной стройной фигурой парня муж показался и каким-то низкорослым и слишком толстым. И спина как-то сгорблена, и его любимые брюки галифе обвисли, как у старого старика. Марья долго следила за удалявшимися фигурами Павла и мужа, и на сердце у нее было тоскливо-тоскливо.
Нет, Павел так и не пришел.
«Может, написать ему письмо? Нет, нехорошо: жить в одном селе и писать письма…» Постоянно занятая думами о Павле, Марья стала рассеянной, забывчивой: то забудет вовремя накормить скотину, то оставит нетопленной печь. Даже про Петра Хабуса не вспоминала; половину принесенных им денег отдала Нине, и вместе с этими деньгами он вылетел из памяти.
И особенно тяжело было Марье по ночам. Она подолгу лежала без сна, мучаясь мыслью, что Павел совсем рядом — ведь не где-то в Казахстанской степи, а здесь, в Сявалкасах, на соседней улице, — Павел рядом, а она его не видит вот уже сколько дней… «Значит, не любит. Если бы любил, давно бы повстречался…»
6
Рано утром, не заходя в правление, Павел направился прямо на колхозное подворье, к хлебным амбарам.
Трактористы в ожидании Павла собрались в конюховской. Здесь крепко пахнет — аж в носу свербит — махорочным дымом, конским потом и дегтем. По стенам, на больших деревянных гвоздях, висят хомуты, поперечники, украшенные медными бляшками уздечки. На сколоченных из досок топчанах — домотканые пестрые одеяла, чапаны, телогрейки. На полу перед печкой кучкой лежит подгорелая картофельная шелуха, окурки, клочки бумаги. Полы давно не мыты, на стенах, кроме хомутов, ни картинки, ни плаката, ничего.