Прибежал Вася Гайкин и сказал, что привел кладовщика.
— Мне тоже он нужен, — Санька поднялся с топчана вместе с Павлом. — Надо выписать овес на лошадей.
И они как вошли, так вместе и вышли из конюховской.
— …Кто вам дал право открывать? — услышали они грозный голос Петра Хабуса. — Мало ли что трактористы! А кто за сеялки отвечает? Вы, что ли? Раз поставили ко мне, сдали, значит, я и отвечаю.
— А если так — запирай свой сарай, — огрызнулся Элекси.
— Опохмелялся бы подольше — не только в сарай, в амбар бы залезли, дело-то не ждет, — это Володин голос.
Трактористы окружили Петра Хабуса. Павлу видна лишь кирзовая полевая сумка кладовщика да его черная кожаная шапка, надетая набок, из-под шапки вылезли косичкой давно не стриженные волосы.
— Здравствуйте! — громко поздоровался Павел.
Кладовщик вздрогнул от неожиданности, обернулся на голос.
— Здорово, — и зачем-то поправил шапку, подтянул ремешок сумки.
— Почему не пришел вовремя? — строго спросил Павел. — Тебя одного ждут десять человек. Опять под градусом? Ну-ка, побыстрей дай нам полога и мешки… Начнем с пшеницы, — Павел взял Хабуса за плечо и слегка подтолкнул к выходу из сарая.
— Я… я сейчас, — забормотал тот. — Я не знал, что ты здесь…
— А нас, значит, ни во что не ставит, — недобро усмехнулся Володя, — поскольку мы не начальство…
К обеду для всех сеялок была установлена норма высева отдельно по каждой культуре.
Полуденное солнце заметно припекало; Элекси с Гришкой помыли руки в натаявшей около сарая лужице.
— Если так будет припекать — через какую-нибудь неделю бугры уже и просохнуть успеют.
— Да, можно будет выезжать.
«Да, можно будет и выезжать», — вслед за Гришкой повторил про себя Павел.
Трактористы разошлись на обед, а он еще задержался на подворье.
— Вижу, не очень торопишься, — подошел к нему Хабус. — А мне как раз с тобой поговорить надо.
— Давай поговорим, — хмуро ответил Павел.
— Обедать куда пойдешь?
— Домой, куда же еще. Столовой в колхозе пока еще нет.
— Стало быть, сам же и варишь?
— А кого я заставлю варить?
— Тебе, парень, жениться надо.
— Уж не подобрал ли невесту?
Павел понимал, что весь этот разговор Хабус завел неспроста. Так оно и оказалось.
— Невесту ты и сам подберешь — девок в Сявалкасах хоть пруд пруди. Хотел хоть на один раз избавить тебя от обеденной стряпни. Айда ко мне, — и, как бы заранее боясь, что Павел может отказаться, добавил: — Виссарион Маркович не чуждался меня. Хороший был человек!..
На вид, на первый взгляд Петр кажется этаким мужичком-простачком. Но все село знает, как не прост этот мужичок. Все село знает, что кладовщик пьянствует. Но вот, поди ж ты, и кладовщиком работает много лет, и даже в правление избран. Уж наверное Трофиму Матвеевичу, если и не все, то многое известно о кладовщике, однако же он почему-то терпит его. Говорят, при недостачах зерна на собраниях многие кричат: «Усохло, списать!» Кричат, понятное дело, те, кто многим ли, малым, но попользовался от кладовщика: с одним он выпил, другому зерна из-под полы отпустил… Про Виссариона Марковича вспомнил. Да и в самом деле они с ним были вроде бы в дружбе. Неужели и Виссар принимал участие в его темных делах? Вряд ли. А узнать — как узнаешь? Пойти к нему на обед? Но за один раз, даже если обед будет и с выпивкой, — в первый раз даже и хмельной Петр Хабус ничего такого тебе не расскажет. А люди, конечно, увидят, люди про себя рассудят: не успел стать парторгом, а уж Петру Хабусу продался…
— Спасибо, Петр Васильевич. Пойду домой… А выпивать с утра пораньше воздерживайся. Вон сколько всяких дел. Горох еще повторно не пропустил, а ведь давно бы следовало закончить.
— Трофим Матвеевич болен, некому наряда на людей дать. Но ты не беспокойся. К севу все будет сделано. И выпивкой тоже не попрекай. У кого горло наоборот? Не пьет только тот, у кого не на что пить или кому не подносят. Тем более наше сельское дело: хочешь пиво вари, хочешь самогонку гони, — Хабус засмеялся.
Павел не принял шутки.
— Наряд на людей даст и Санька, бригадир. Но сказать об этом должен ты сам. Дитя не плачет, мать не разумеет… Пока.
— Так, значит, не пойдешь.
— Нет. Некогда по гостям расхаживать.
Павел зашагал в правление. Солнце светило в лицо, и глаза сами собой жмурились. Ватник пришлось расстегнуть: жарко.
Скоро, совсем скоро наступит день, к которому еще с осени начинают готовиться сельские жители и которого ждут с таким нетерпением, — день первой борозды.