Опасения оправдались. Над низким мостком через окружающий Гранц неширокий ручей, более похожий на сточную канаву, на самодельном флагштоке реял голубой стяг с золотистым молотом на фоне пшеничных снопов. Ниже красовалась аккуратно прибитая к перилам деревянная табличка, поперек которой кто-то тщательно вывел краской через трафарет сурганскую надпись «ValgOtte!» – «Стой!». Для пущей наглядности в центре непропорционально большой «О» безымянный художник намалевал предостерегающе вскинутую ладонь. На том берегу Ударник разглядел бруствер из набитых песком мешков, из-за которого выглядывало хищное пулеметное рыло. Однако расчет на боевой позиции отсутствовал: оставив на земле тяжелые каски и нацепив вместо них серые кепи с короткими козырьками, трое сурганских солдат сгрудились возле мирно дымящей походной печи. На Ивана внимания никто не обратил: вояки оживленно болтали с раскрасневшейся девицей в форме полевой медсестры, а та то и дело заливалась звонким смехом, сверкая игривой улыбкой. Проходя мимо, Ударник обнаружил и причину этого безудержного веселья: один из сурганцев, оглянувшись по сторонам, осторожно извлек из голенища сапога початую плоскую бутыль, а двое других тут же протянули ему невесть откуда взявшиеся оловянные стопки.
Оккупированный город вроде бы продолжал жить самой обычной жизнью, только на белой штукатурке нескольких зданий проступали кирпичной кладкой свежие раны от пуль и шрапнели. Посреди мощенного булыжником перекрестка удушливо дымил рапсовым дизельным выхлопом темно-зеленый броневичок с черным ромбом на бородавчатом боку, да сновали туда-сюда по улицам солдаты группами и в одиночку. Иван время от времени ловил на себе подозрительные взгляды, но остановить его никто не попытался. Складывалось впечатление, что город сдали почти без сопротивления и остатки клондальской армии попросту бежали, отдав Гранц захватчикам. По крайней мере Иван не увидел здесь ни перегораживающих улицы баррикад, ни следов ожесточенного боя. Наоборот, среди прохожих изредка попадались гражданские, кто в обычном платье по местной моде, кто, как и он, в земном камуфляже без знаков различия. Лица людей были мрачными и озабоченными, они торопились по своим делам, устремив взгляды в землю, лишь возле свежего объявления на столбе топтались несколько мужичков провинциально-крестьянского вида. Что было написано на бумажном листе, Иван прочитать не успел, разглядел только оттиск сурганского герба и надпись «Внимание!» на клондальском. А возле центрального бульвара звучала музыка: седовласый сурганский солдат средних лет, сидя на скамейке, самозабвенно играл на невесть откуда взявшемся фалькорне – здешнем гибриде клавесина и аккордеона, мехи на котором музыкант раздувал ногой при помощи небольшой педали. Мелодия получалась задорная: нечто среднее между полькой и грузинской лезгинкой. Мимо, радостно хохоча, прошествовала целая группа пехотинцев: один тащил тяжелый бронзовый канделябр, на плечах двоих покоились импровизированные мешки из стянутых углами простыней, внутри которых позвякивала серебряная посуда. Видать, кто-то из несчастных обитателей Гранца только что лишился своего имущества.
Ударник уже бывал в этом городке раньше, поэтому Мельничный переулок он отыскал почти сразу, чуть покружив по окрестным улицам. Немного сложнее оказалось найти постоялый двор «Дубовая бочка» – он прятался в глубине квартала за покосившимся деревянным забором, а вывеска так и вовсе наполовину скрылась под скатом жестяной крыши, не вдруг и заметишь. Окружающий пейзаж тут самый что ни на есть пасторальный: утоптанная земля возле коновязи присыпана старым сеном, тележное колесо обрастает мхом, прислонившись к бревенчатой стене, в луже дремлет грязная, но упитанная хавронья, да тихо квохчут пучуки. Терпко пахнет перепрелой соломой и лошадиной мочой.