Если честно, Иван совершенно не желал сейчас думать о том, куда идти дальше. Он устал, замерз, и больше всего на свете ему хотелось бросить к чертовой матери это дурацкое дело, которое он затеял всего лишь несколько дней назад, сидя в теплой комнате своей уютной московской квартиры. Но все-таки за ним пошли люди, они поверили в него, ввязались в придуманную им отчаянную авантюру. А значит, придется идти до конца. Он не сможет подвести их, бросить вот так вот запросто, изменить самому себе. Иначе слова Поганого действительно станут правдой: он не командир, он – ничтожество.
Стараясь побороть в себе эти предательские мысли, Иван все же подумал о том, что ситуация в этот миг как нельзя более располагающая. Он стоит голый и мокрый посреди холодного и темного пространства, а сверху капает вода… Достаточно лишь зажмуриться, расслабиться, поймать подходящую волну, то неуловимое и хорошо знакомое ему чувство, сделать один небольшой шаг назад…
Нет. Здесь, под землей, ощущения, которые он испытывал обычно при открытии портала, почему-то не возвращались. Возможно, мешала сгущавшаяся вокруг тьма, а может быть, давила на подсознание огромная масса земли над головой. Хотя, сосредоточившись на своих эмоциях, он испытал вдруг нечто совершенно иное, что-то необычное и в то же время смутно знакомое. Словно едва заметный ветерок чуть растрепал волосы на затылке, чуть различимый холод пробежал по позвоночнику, а где-то в глубине сознания острой занозой засело ощущение пристального взгляда в спину… Чужое присутствие позади стало вдруг настолько явным, что он понял: прячущееся во тьме существо одновременно и не хочет скрываться, и боится показаться на свет.
– Ударник, ты чего? – встревоженно спросил Ромка, поднося светящуюся банку к самому его лицу.
– Ш-ш-ш… – приложив палец к губам, прошептал Иван.
Чувство пристального взгляда из темноты не ослабевало. Возможно, это было всего лишь влиянием гнетущей тишины и сумрака вокруг, но Ивану вдруг показалось, что он сумел уловить чужие эмоции: растерянность, нерешительность, надежду… И страх. Да, именно страх, такой, который возникает на самом краю пропасти перед клубящейся внизу неизвестностью. Примерно так же у него самого захватывало дух, когда он несся над туманным провалом Разлома, а под ним стонали от усталости две тонкие стальные нити натянутых как струна железнодорожных путей. Это совершенно явно не было его собственными чувствами, это пришло извне. Он закрыл глаза, пытаясь, словно радиоприемник, поймать в своей душе этот ускользающий сигнал, войти с ним в резонанс. И, кажется, сумел уловить его. Страх. Растерянность. Надежда? Робкая и тусклая, словно луч восходящего солнца, пробивающийся сквозь укрывшие горизонт дождевые облака.
– Мир, – громко сказал Иван. – Разговор. Вода.
– Мир, – послышался издалека тихий, шелестящий, как шорох осенней листвы, голос. – Вода. Разговор. Друг.
– Не-враг, – уточнил на всякий случай Ударник.
– Не-враг, – покорно согласился шелестящий голос и, кажется, печально вздохнул.
Иван медленно обернулся. Мартыш робко выглянул из-за камня в дальнем конце пещеры и тут же спрятался обратно. В темноте его зрачки расширились настолько, что и без того крупные глаза казались огромными черными бусинами, в которых отражались зеленоватые отблески света.
– Выходи, – позвал Иван, но запоздало вспомнил, что мартыши не понимают глаголов, и спешно поправился: – Разговор. Мир.
Мартыш осторожно высунул мордочку из-за камня, помедлил мгновение, словно раздумывая, не задать ли стрекача, но все же выбрался из своего укрытия, ступая всеми четырьмя лапами, словно по минному полю. Сделал несколько шагов навстречу и снова замер в нерешительности.
«Он боится такого скопления людей», – ощутив отблеск его эмоций, словно легкий укол электрического тока, решил Иван и сделал знак своим спутникам:
– Отойдите шагов на пять назад!
Когда те отступили в темноту, мартыш немного осмелел. Отсюда он казался некрупным – меньше метра в холке – и, судя по всему, молодым: шерсть его выглядела во мраке пещеры темно-серой, в то время как у пожилых особей она заметно светлела с возрастом. А может, это было просто иллюзией в неровном свете, отбрасываемом на стены подземелья тусклыми химическими фонарями.
– Вода, – сказал Иван, протягивая мартышу металлическую фляжку.