Эрафион долго смотрел на чёрный шрам на живом теле своего мира. Когда он наконец повернулся к Алисе, в его взгляде не осталось ни капли скепсиса или высокомерия. Было лишь grim понимание.
— Ты можешь... чувствовать это. Конкретно. Где следующие разрывы? Где Древо слабеет?
Алиса снова закрыла глаза, погружаясь в энергетическую карту гиганта. Она чувствовала, как её собственное сознание, её «инаковость», скользит по нитям, на которые эльфы были слепы в силу своей глубокой связи с Древом. Они были частью системы, а она — внешним наблюдателем.
— Там, — она указала наверх, в северо-восточную часть города. — Район, где растут хрустальные яблони. Там три нити... они вот-вот порвутся. Пульсация там... прерывистая. Словно сердце замирает.
Эрафион резко кивнул и что-то быстро сказал Лаэрону на своём языке. Тот бросился бежать вверх по пандусу.
Они остались одни — принц эльфов и девушка из другого мира, стоящие перед пульсирующим сердцем умирающего бога.
— Почему ты? — тихо спросил Эрафион, глядя на сияющее озеро. — Почему именно ты можешь видеть то, чего не видим мы? Мы, чья кровь и душа связаны с ним на протяжении тысячелетий?
Алиса покачала головой. — Я не знаю. Может, потому что я не связана. Вы... вы чувствуете его как часть себя. А я... я вижу его со стороны. Как врач видит болезнь пациента, которую сам пациент не замечает, потому что привык к боли.
Он медленно повернулся к ней. Его лицо в колеблющемся свете казалось высеченным из живого камня — прекрасным и трагичным.
— Тогда будь нашим врачом, Алиса, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не просьба, не приказ, а... необходимость. Отчаянная, безоговорочная необходимость. — Помоги нам. Помоги ему.
Он протянул руку, но не к ней, а в сторону пульсирующего сердца. — Диагностируй нашу болезнь. И, клянусь светом и тенью, мы найдём лекарство. Вместе.
Алиса смотрела на его протянутую руку, на сияющее озеро, на это древнее, страдающее существо. Она была пленницей. Чужой. Но в этот момент все эти ярлыки потеряли значение. Перед ней была задача. Проблема, которую нужно было решить. А решать проблемы — это то, что она умела делать лучше всего в своей прошлой жизни.
Она кивнула.
— Хорошо. Но готовьтесь к тому, что диагноз может быть... болезненным.
— Мы уже привыкли к боли, — горько ответил Эрафион. — Теперь нам нужна правда.
И в гулком пульсировании Сердца Древа прозвучал новый, едва уловимый обертон — слабая, робкая нота надежды.
Глава 7
Следующие несколько дней превратились для Алисы в странный, почти сюрреалистичный ритуал. Её статус изменился. Она всё ещё жила в комнате под куполом, и дверь по-прежнему охранялась, но теперь стражи смотрели на неё не как на диковинного зверя, а с почтительным, хотя и настороженным, трепетом. Лаэрон стал её тенью, её помощником и связным. Он сопровождал её во всех перемещениях по городу, которые теперь были санкционированы лично Эрафионом.
Их маршруты были не случайными прогулками, а целенаправленными инспекциями. Алиса, с закрытыми глазами и вытянутыми перед собой руками, словно слепая прорицательница, шла по улицам-ветвям Иллендора, ведомая лишь внутренним зрением, которое улавливало сбивчивый ритм пульсации Сердца Древа. Лаэрон шёл рядом, внимательно слушая её тихие, отрывистые комментарии и делая пометки на своём вечном свитке.
— Здесь, — она останавливалась у основания жилого дерева, чья листва казалась пышной и здоровой. — Нижние корни... они горят. Пульсация слишком быстрая, нервная. Словно лихорадка.
Эльфы, жившие в этом дереве, выходили на балконы и смотрели на них с суеверным страхом. Через несколько часов к дереву прибывали маги-древоведы, которые, после долгих ритуалов, подтверждали её диагноз — корневая гниль, вызванная перенасыщением магией в попытке компенсировать общую слабость системы.
— Там, на том мосту, — указывала она в другой день, — поток почти не идёт. Застой. Чувствуется холод. Пульсация едва доходит.
Оказывалось, что несущие конструкции моста были подточены невидимой эрозией, и его укрепление предотвращало возможное падение.
Она не понимала механизмов. Она не знала названий болезней или принципов эльфийской магии. Но она чувствовала симптомы. Её чуждость, её «внешность» по отношению к системе, делала её идеальным диагностическим инструментом. Она была живым рентгеновским аппаратом, просвечивающим плоть города и видящим его скрытые переломы.
Эрафион выслушивал её отчёты каждый вечер. Он приходил в её комнату, и они сидели друг напротив друга — он в своём кресле, вырезанном из корня, она на краю своего ложа из мха. Он задавал точные, чёткие вопросы. Он не выражал эмоций, лишь иногда его брови чуть сдвигались, когда она описывала особенно тревожный «симптом».