Их страх был не абстрактным. Он был конкретным, острым, свежим. И когда Алиса, глядя в их глаза, полные немой мольбы, позволяла себе почувствовать их боль как свою собственную, что-то происходило.
Свет в круге вспыхивал не ярко, но глубоко. Он не ослеплял, а обволакивал. И эльфы внутри круга менялись. Ремесленник начинал плакать — тихо, по-мужски, сдерживая рыдания. Мать прижимала к груди воображаемого младенца, и на её лице проступало не только горе, но и яростная, животная решимость бороться. Певица издавала тихий, надломленный звук, но в нём уже слышалась не безнадёжность, а протест.
Это не было исцелением. Это было пробуждением. Алиса не лечила их детей. Она возвращала им право чувствовать. Право горевать, право злиться, право бороться. И это было страшно. Некоторые выходили из круга опустошёнными, потрясёнными силой обрушившихся на них эмоций. Но никто не выходил прежним.
Слухи поползли по городу. О чужеземке, которая может вернуть тебе душу. К ней стали приходить добровольно. Очередь из желающих «пробудиться» выстраивалась у её зала с рассвета. Эрафион, видя эффект, распорядился упорядочить процесс. Сеансы стали проводиться по строгому графику, с участием магов-целителей, которые помогали эльфам справляться с хлынувшими чувствами.
Алиса же чувствовала себя всё более опустошённой. Она была губкой, впитывающей чужую боль. После каждого сеанса она возвращалась в свои покои измождённой, с головной болью и дрожью в руках. Она была катализатором, но каждый каталитический процесс разрушал сам катализатор.
Как-то раз, закончив работу с особенно тяжёлым случаем — отцом, потерявшим сразу двоих сыновей, — она не пошла в свои покои, а выбралась на один из самых высоких открытых балконов дворца. Она стояла, опираясь о перила, и смотрела на огни Иллендора, пытаясь найти в их сиянии утешение.
За её спиной послышались шаги. Она узнала их, даже не оборачиваясь. Эрафион.
Он встал рядом, не говоря ни слова. Они молча смотрели на город. Прошло несколько минут.
— Ты истощаешь себя, — наконец произнёс он. Его голос был непривычно мягким.
— А что я должна делать? — спросила она, не глядя на него. — Отказывать им? Говорить «извините, на сегодня квота на боль исчерпана»?
— Нет. Но ты не должна сгореть. Ты нам нужна. Я... — он запнулся, — мне нужна твоя сила.
Она горько усмехнулась. — Моя «сила». Которая заключается в том, чтобы чувствовать себя отвратительно, пропуская через себя чужое горе.
— Это не сила, Алиса. Это дар. Или проклятие. Я не знаю. Но я знаю, что это работает. — Он повернулся к ней. В свете лун его лицо казалось менее острым, более задумчивым. — Ты видела сегодняшние отчёты магов? Уровень концентрации Тени в районах, откуда к тебе приходили, снизился. Ненамного. На проценты. Но снизился. Впервые за столетия.
Это заставило её обернуться. — Правда?
Он кивнул. — Паразит голодает. Ты возвращаешь людям их эмоции, и они перестают быть пассивной пищей. Их боль превращается из тлена, которым питается Тень, в огонь, который её опаляет.
Она смотрела на него, и впервые за многие дни в ней шевельнулась не боль, а нечто похожее на надежду.
— Значит, это того стоит.
— Это того стоит, — твёрдо сказал он. — Но ты не должна делать это в одиночку.
Он сделал шаг к ней. — Завтра... завтра в круг сяду я.
Она смотрела на него с изумлением. — Зачем? Ты уже... чувствовал.
— Тогда это был несанкционированный выброс. Теперь я хочу пройти через это сознательно. Как правитель. Я должен понять, через что я провожу свой народ. И... — он снова запнулся, и это было так на него не похоже, — и я хочу понять тебя. Что ты чувствуешь, когда делаешь это.
Алиса не знала, что сказать. Мысль о том, чтобы снова, намеренно, впустить его в свой внутренний мир, была одновременно пугающей и... желанной. С того вечера в её комнате между ними висела невысказанная напряжённость, странная связь, возникшая от прикосновения к самым сокровенным уголкам друг друга.
— Хорошо, — тихо согласилась она.
На следующий день зал был пуст. Только они двое. Эрафион вошёл, сбросив свой парадный плащ. Он был в простой тёмной тунике, которая делала его более... доступным. Он сел в центр круга, скрестив ноги, и посмотрел на неё. Его взгляд был спокоен и полон решимости.