Обычный метод — попытка разделить и трансформировать боль — не сработал. Боль была не отдельной сущностью; она была самой Кириэль. Любая попытка прикоснуться к ней воспринималась как нападение, и эльфийка инстинктивно сжималась, становясь ещё более недоступной.
Алиса отступила, чувствуя себя беспомощной. Она смотрела на это живое существо, добровольно превратившее себя в монумент собственного горя, и не знала, что делать. Сила, побеждающая Тень, оказалась бессильной перед человеческим — эльфийским — упрямством.
Она вернулась к Эрафиону с тяжёлым сердцем.
— Я не могу, — призналась она. — Она... она не хочет, чтобы ей помогали. Её боль — её выбор.
Эрафион выслушал её молча, его лицо было мрачным.
— Тогда нам придётся сделать выбор за неё, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая стальная воля, которая когда-то так пугала Алису. — Мы не можем позволить одному человеку ставить под угрозу выживание всего города.
— Что ты хочешь сделать? — с тревогой спросила Алиса.
— Изолировать её. Полностью. Перерезать энергетический канал насильно.
— Это убьёт её! — воскликнула Алиса. — Её боль — это всё, что у неё осталось!
— А что останется другим, если Тень, подпитываясь ею, убьёт их всех? — холодно парировал он. — Иногда правитель должен делать жестокий выбор, Алиса. Ради блага большинства.
Они смотрели друг на друга — она с ужасом, он с непоколебимой решимостью. Впервые за долгое время между ними снова встала стена. Стена между тем, кто чувствует боль каждого, и тем, кто должен взвешивать жизни на чаше весов.
— Дай мне ещё один шанс, — попросила она. — Один. Я найду другой способ.
Он колебался, его челюсть напряглась.
— Два дня, — наконец сказал он. — Если за два дня ты не добьёшься результата, я отдам приказ магам.
Эти два дня стали для Алисы самыми тяжёлыми в её жизни. Она проводила у дома Кириэль всё время. Она не пыталась больше прикасаться к её боли. Она просто... была рядом. Она сидела на том же балконе, молча. Она приносила ей еду, которую та не ела. Она говорила ей о простых вещах — о погоде, о том, как играют дети на площади, о новых песнях, что пели в городе. Она рассказывала о своём мире. О Москве. О метро. О скучной работе в архиве. О своём одиночестве.
Сначала Кириэль не реагировала. Потом, на второй день, когда Алиса рассказывала о том, как потеряла родителей и осталась одна в огромном, равнодушном городе, эльфийка медленно повернула голову.
— Ты... тоже одна? — её голос был слабым, как шёпот.
— Была, — мягко ответила Алиса. — Пока не попала сюда. Пока не нашла... свой дом.
— Мой дом умер вместе с ним, — сказала Кириэль, и в её глазах впервые блеснула не пустота, а живая, острая боль.
— Нет, — покачала головой Алиса. — Твой дом — здесь. Это твои люди. Твой город. Твой принц, который борется за каждого. Твой брат хотел бы, чтобы ты жила. А не существовала в качестве памятника ему.
Слёзы, молчаливые и горькие, потекли по щекам Кириэль. Это были не слёзы отчаяния, а слёзы признания. Признания того, что её скорбь стала эгоистичной. Что, цепляясь за мёртвого, она предавала живых.
— Я... не знаю, как жить без этой боли, — прошептала она. — Она... она всё, что у меня есть.
— Боль — это часть жизни, — сказала Алиса. — Но не вся жизнь. Позволь мне показать тебе другую часть.
Она осторожно, медленно, протянула руку и коснулась ладони Кириэль. На этот раз та не отдернула её. Алиса закрыла глаза и, вместо того чтобы погружаться в пучину её горя, послала ей простой, тёплый образ. Образ утра в Иллендоре. Солнечный свет, пробивающийся сквозь листву. Смех детей. Тёплый хлеб. Музыку. И чувство — не радости, ещё нет, а простого, мирного покоя. Ощущение, что мир, несмотря ни на что, продолжается. И в нём есть место для жизни.
Она чувствовала, как холодная, мёртвая пустота внутри Кириэль дрогнула. Потом в неё, словно первый луч солнца в ледяную пещеру, пролилась эта капля тепла. Это было мало. Ничтожно мало. Но это было начало.
Когда Алиса открыла глаза, Кириэль смотрела на неё. В её взгляде не было исцеления. Но была... надежда. Слабая, едва живая, но надежда.
— Я... попробую, — прошептала эльфийка.
Этого было достаточно. Когда Алиса вернулась к Эрафиону и рассказала ему о результате, он долго смотрел на неё с невыразимой эмоцией на лице.