Первым пришёл в себя Эрафион. С глухим стоном он опёрся на обломок колонны, пытаясь подняться. Его раны, ещё несколько минут назад бывшие смертельными, теперь казались просто... ранами. Угроза миновала, и его искалеченное тело наконец могло сосредоточиться на выживании, а не на борьбе.
— Алиса... — его голос был хриплым шёпотом.
Она медленно повернула голову. Её взгляд был чистым, но бездонным, как озеро в безветренную ночь. Она видела его — израненного, обескровленного, но живого. И видела не бывшего принца или тирана, а... союзника. Того, кто прошёл с ней этот путь до конца.
— Он отступил, — произнесла она. Её голос звучал ровно, без привычных интонаций. Это была констатация факта.
Арнион и Аэлиндар, потрясённые, но невредимые, поднялись на ноги. Их глаза метались от сияющего Цветка к Алисе, в чьей позе и взгляде они с ужасом и благоговением узнавали нечто большее, чем человека.
— Мы... мы должны вернуться, — сказал Арнион, его голос дрожал. — Пока... пока он держится.
Они двинулись в обратный путь. Шли молча. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что любые слова казались кощунственными перед лицом того, что произошло. Они несли с собой не триумф, а священный трепет.
Алиса шла, почти не чувствуя земли под ногами. Её разум, лишённый якоря воспоминаний, скользил по поверхности реальности. Она видела красоту заснеженных пиков, чувствовала чистоту воздуха, но всё это было словно за толстым стеклом. Единственным тёплым пятном в этом онемении была тонкая, едва уловимая нить, тянувшаяся на юг. К Лаэрону. Она не помнила их общих моментов, не могла вызвать в воображении его лицо. Но она знала его. Знала его суть — его преданность, его силу, его свет. Это знание было вплетено в саму ткань её нового существа.
Путь обратно через Бесплодные земли был иным. Хаос отступил, оставив после себя выжженную, но стабильную пустыню. Давление спало. Теперь их истощала не внешняя угроза, а внутреннее опустошение и горечь потерь.
Эрафион, несмотря на раны, не сломался. Он стал их немым лидером. Его воля, больше не разрываемая внутренней борьбой с Тенью, была теперь цельной и направленной на одну цель — доставить их домой. Он и Алиса обменивались редкими взглядами, и в этой тихой коммуникации не было нужды в словах. Они были двумя сторонами одной медали — он, искупивший свою вину кровью, и она, заплатившая за спасение душой.
Когда впереди, наконец, показались знакомые очертания лесов Сильвариана, по отряду пронёсся сдержанный, но мощный вздох облегчения. Для Алисы же этот вид вызвал не радость, а приступ глубочайшей, животной тревоги. Лаэрон. Скоро она увидит его. Что она скажет? Кем она предстанет перед ним? Она была живым напоминанием о цене их победы — победой, которая стерла девушку, которую он любил.
Ворота Иллендора распахнулись. Толпа эльфов встречала их в гробовой тишине. Они видели их измождённые лица, пустые глаза Алисы, окровавленные повязки на Эрафионе. Они видели, что их герои вернулись не с триумфом, а с войны, которая забрала у них больше, чем можно было выразить словами.
И тогда она увидела его.
Лаэрон стоял впереди всех. Он не был правителем в этот момент. Он был просто мужчиной, который ждал. Его лицо было бледным от бессонных ночей и страха, но в его глазах горела неугасимая надежда. Он видел её — другую, отстранённую, сияющую изнутри чуждым, божественным светом. И его сердце разрывалось от любви и боли одновременно.
Он не бросился к ней. Он сделал несколько медленных, неуверенных шагов, застыв в двух шагах от неё. Его взгляд впивался в её лицо, выискивая хоть крупицу той Алисы, что ушла.
— Алиса... — её имя на его устах прозвучало как молитва и как вопрос.
Она смотрела на него, и в глубине её светящихся глаз что-то дрогнуло. Нить, связывавшая их, натянулась до предела. Она видела его боль, его страх, его безграничную любовь, которая, казалось, была единственной реальной вещью в этом новом, призрачном мире.
Она подняла руку, медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, и прикоснулась кончиками пальцев к его щеке.
Прикосновение было как удар током. Не для него — для неё. Его плоть, его жизнь, его тепло обожгли её омертвевшую душу. Это было первое по-настоящему реальное ощущение с тех пор, как она покинула храм.
— Лаэрон, — произнесла она, и её голос, наконец, обрёл оттенок чего-то человеческого, чего-то неуверенного и ранимого. — Я... я не помню. Я не помню нас. Но я помню... что люблю тебя. Это... это единственное, что осталось.
Её слова не были признанием. Они были констатацией самого главного факта её новой реальности. Она не могла вспомнить почему или как. Она просто знала это, как знала, что небо синее, а трава зелёная.