Лаэрон слушал, закрыв глаза, и по его щеке скатилась слеза. Это была не та музыка, что он слышал от неё раньше. Но она была прекрасна. Это была музыка её души, очищенной огнём жертвы.
Когда последний аккорд растаял в воздухе, он открыл глаза.
— Это было... прекрасно, — прошептал он.
— Это то, что я чувствую, — ответила она, глядя на свои пальцы. — Я не могу выразить это словами. Но я могу выразить это через это.
В ту ночь, когда они готовились ко сну, Алиса остановила Лаэрона у двери в его комнату. Раньше они спали раздельно — он давал ей пространство, необходимое для исцеления. Но сейчас она чувствовала, что готова на большее.
— Останься, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Я... я не хочу быть одной. Я боюсь этой тишины внутри.
Он вошёл в её комнату. Они легли рядом, не касаясь друг друга, просто чувствуя присутствие. И тогда Алиса, повинуясь внезапному порыву, повернулась к нему и прижалась всем телом. Она искала не страсти, а тепла. Подтверждения того, что она жива, что она здесь.
Лаэрон обнял её, прижал к себе, и они лежали так в темноте, слушая, как бьются их сердца. Её дыхание постепенно выравнивалось, а напряжённость в теле уходила. В его объятиях она впервые за долгое время почувствовала не безопасность долга, а безопасность дома.
— Я, наверное, никогда не стану прежней, — прошептала она ему в грудь.
— И не надо, — так же тихо ответил он, целуя её в макушку. — Ты становишься той, кем должна была стать. И я люблю каждую твою новую часть.
Они не говорили о любви как о страсти. Их любовь теперь была чем-то более глубоким. Это была любовь-принятие, любовь-опора, любовь-доверие. Это был тихий свет, разгоняющий тьму её одиночества, и твёрдая почва под ногами, на которой она могла заново строить себя.
И когда Алиса наконец погрузилась в первый по-настоящему глубокий сон, ей не снились кошмары или забытые воспоминания. Ей снился сад, полный новых, незнакомых цветов, и Лаэрон, держащий её за руку, пока они шли по нему вместе. Это был простой сон. Но он был полон мира. И надежды.
Глава 27
Свет. Он был первым, что ощутила Алиса, возвращаясь к сознанию. Не резкий, не режущий глаза, а тёплый, бархатистый, словно жидкое золото, заливающее комнату. Он струился сквозь высокое окно, ложился на пол причудливыми узорами и касался её лица нежным, почти осязаемым прикосновением. Она лежала с открытыми глазами, и впервые за долгое время её внутренняя тишина не была пугающей. Она была наполненной. Наполненной этим светом, ровным дыханием Лаэрона рядом и странным, новым чувством — не памятью, а узнаванием. Узнаванием утра. Узнаванием мира, в котором она просыпалась.
Она осторожно повернула голову. Лаэрон спал, его лицо, обычно отмеченное печатью ответственности, сейчас было безмятежным и молодым. Луч солнца золотил его тёмные ресницы и выхватывал из полумрака линию скулы. Она смотрела на него, и внутри неё, в той самой пустоте, что заменила воспоминания, рождалось что-то новое. Не вспышка страсти, не ослепляющая эмоция, а медленное, глубокое чувство, похожее на рост дерева. Это была благодарность. Привязанность. И любовь — не та, что живёт в прошлом, а та, что строится в настоящем, изо дня в день.
Он почувствовал её взгляд и открыл глаза. Его взгляд был затуманенным сном, но в нём сразу же вспыхнуло внимание, забота и то самое понимание, что стало для неё опорой.
— Ты уже проснулась, — его голос был низким и хриплым от сна. — Всё в порядке?
Она кивнула, не в силах пока подобрать слова. Вместо этого она протянула руку и коснулась его щеки. Кожа под её пальцами была тёплой, живой, реальной. Это прикосновение было уже не вопрошающим, не ищущим опоры, а утверждающим. Она была здесь. Он был здесь. Это было важно.
— Я... помню этот свет, — прошептала она, глядя на залитую солнцем комнату. — Не так, как раньше. Я не помню, чтобы я видела его вчера или год назад. Но я помню, что он... хороший. Что он тёплый.
Лаэрон улыбнулся, и его улыбка была таким же тёплым солнцем.
— Это начало, — сказал он просто.
Это утро стало переломным. За завтраком Алиса не просто механически пережёвывала пищу. Она остановилась, закрыла глаза, сосредоточившись на вкусе сладкой ягоды, лопнувшей у неё на языке.
— Это... сладко, — сказала она, и в её голосе прозвучало удивление, будто она совершила открытие. — И сочно. Я чувствую это.
Лаэрон смотрел на неё, и его сердце сжималось от гордости и нежности. Каждое такое маленькое открытие было для неё подвигом. И для него — величайшей наградой.