После завтрака он повёл её не в тронный зал и не в кабинет для совещаний. Он повёл её в сады. Но на этот раз не для того, чтобы показывать ей цветы. Он привёл её на маленькую, скрытую от посторонних глаз полянку, где среди травы стоял простой деревянный стол и два стула. На столе лежали свитки, но это были не государственные документы. Это были отчёты о состоянии города, списки ресурсов, прошения от ремесленных гильдий.
— Я не могу управлять в одиночку, Алиса, — сказал Лаэрон, усаживаясь рядом с ней. — Даже с Советом. Мне нужен твой взгляд. Не взгляд правительницы. Взгляд... тебя. Той, что видит суть.
Он развернул первый свиток — прошение от мастеров-стеклодувов. Они просили разрешения на использование магии для создания более прочного стекла, но старейшина магов наложил запрет, опасаясь непредсказуемых последствий для «хрупкого баланса».
Алиса взяла свиток. Её пальцы скользнули по шершавой бумаге. Она не читала слова. Она закрыла глаза и позволила своему дару, тому, что стало частью её после жертвы, коснуться сути проблемы. Она почувствовала жар печей стеклодувов, их страстное желание творить, их разочарование. Она почувствовала холодный, обоснованный страх мага, который видел, как магия выходит из-под контроля. И она почувствовала... саму магию. Ту самую, чистую, живую силу, что теперь наполняла Иллендор. Она не была хрупкой. Она была сильной, но требующей уважения.
Она открыла глаза.
— Они не правы оба, — тихо сказала она. — Магия не сломается. Но она может... обжечь того, кто подойдёт к ней с жадностью, а не с уважением. — Она посмотрела на Лаэрона. — Нужно не запрещать. Нужно научить. Пусть маг станет их наставником. Пусть он покажет, как просить, а не брать. Тогда их творение будет не просто прочным. Оно будет... живым.
Лаэрон смотрел на неё с восхищением. Она только что разрешила спор, над которым Совет бился три дня, не прочитав ни строи. Она увидела сердце проблемы.
Так прошло утро. Они разбирали документ за документом. Алиса не предлагала готовых решений. Она предлагала понимание. Она чувствовала, где система даёт сбой, где страх сковывает инициативу, где жадность грозит нарушить хрупкое равновесие. Её слова были не указами, а ключами, отпирающими двери, которые все боялись тронуть.
В какой-то момент к ним на полянку прибежала группа детей. Они остановились в нерешительности, глядя на регента и странную тихую женщину с сияющими глазами. Одна девочка, самая смелая, выступила вперёд.
— Господин Лаэрон! Мы хотим сделать свой сад! На старой плазе у обрыва! Но стражник говорит, что там небезопасно!
Лаэрон уже собирался дать вежливый, но твёрдый отказ, но Алиса подняла руку. Она смотрела на детей, и на её губах играла лёгкая, почти неуловимая улыбка.
— Подожди, — сказала она ему. Потом обратилась к детям: — Почему именно там?
— Потому что оттуда видно всё! И солнце светит целый день! — хором ответили они.
Алиса закрыла глаза на мгновение. Лаэрон почувствовал, как воздух вокруг них слегка затрепетал. Она «ощупывала» то место.
— Корни старого дерева там ослабли, — сказала она, открывая глаза. — Земля может просесть. Но если укрепить их... вместе... — она посмотрела то на детей, то на Лаэрона, — это место станет не просто безопасным. Оно станет сильным. Дерево будет держаться за вашу волю, а вы — за его корни.
Идея была безумной. Поручать детям укреплять склон с помощью магии? Но Лаэрон видел огонь в глазах Алисы. Он видел, как дети замерли, заворожённые её словами.
— Хорошо, — сказал он. — Но с наставником. И под присмотром.
Дети взорвались восторженными криками и помчались прочь, чтобы сообщить новость. Алиса смотрела им вслед, и её лицо озарилось тем самым выражением, которого Лаэрон не видел с её возвращения — чистым, безоблачным счастьем.
— Они не боятся, — прошептала она. — Они видят возможность. А не опасность.
— Ты учишь их этому, — сказал Лаэрон, беря её руку. — Ты учишь всех нас.
Вечером, когда они остались одни, Алиса была необычайно оживлена. Она говорила о планах на завтра, о том, как можно реорганизовать снабжение воды в нижних кварталах, чувствуя малейшие колебания в подземных ключах. Она была похожа на дирижёра, впервые взявшего в руки палочку и понявшего, что может управлять целым оркестром.
Она была уставшей, но это была приятная, творческая усталость, а не опустошённость. Когда они готовились ко сну, она сама подошла к нему и обняла его, прижавшись щекой к его груди.
— Спасибо, — прошептала она. — За то, что показал мне... что я могу быть полезной. Не как артефакт или оружие. А как... я.