— Силовое пикирование, — пробормотал Энрайт в аду хаотичного движения. — Бем, штурвал на себя…
Прежде чем он успел закончить фразу, рёв моторов снова превратился в обычный гул, и рысканье огромного самолёта прекратилось.
Но темнота осталась.
— Боже мой, что случилось? — раздался потрясённый голос Бема.
Рука Энрайта сжимала дрожащие руки Милдред. Он ошеломлённо смотрел на звёзды за окном, похожие на огромные драгоценные камни, выложенные на чёрный бархат.
— Что-то случилось со светом, — пробормотал он. — Включите его…
Он замолчал, внезапно осознав глупость своих слов. Свет. Включите его…
Потому что они летели днём! Внезапно погас сам дневной свет, а не искусственное освещение.
— Солнце! Где Солнце?
Затем в кабине включилось освещение. Бем, рассуждая механически, как и Энрайт — темнота, значит нужно включить свет — щёлкнул выключателем. И тут он тоже оцепенел от изумления.
— Где же Солнце?
Все трое уставились в небо. Ночное небо, в котором за мгновение до этого их заливало яркое золото полудня. Ночное небо? Нет. Эта ночь была темнее, чем любая другая, из когда-либо виденных ими, а звёзды казались ещё более огромными и яркими.
И они располагались в странных местах, внезапно заметил штурман Бем, и у него слегка закружилась голова. Он никогда не видел подобных созвездий в западном полушарии — да и вообще в любом полушарии, если уж на то пошло! Новые звёзды. Странные звёзды. Такие, каких ещё не видели глаза смертного!
— Боже мой, высотомер! — ахнул Энрайт.
Бем перевёл взгляд на него. Мгновение назад он показывал семьсот тысяч футов. Теперь — ничего! Совсем ничего!
Оба уставились на дублирующий альтиметр. Он был один в один, как и первый. Вот только стрелка находилась на верхней отметке. Такого результата мог достичь самолёт, летящий на высоте шестидесяти-восьмидесяти тысяч футов.
Или выше!
Задняя дверь с грохотом распахнулась.
— Что вы сделали с самолётом? — раздался дикий, истеричный голос киноактрисы. В свете фонарей кабины её лицо было похоже на лицо перепуганного призрака — белое, осунувшееся и безумное. — Немедленно опустите нас на землю! Вы слышите?
Ответ Бема был полон иронии, спустя мгновение воспринятой как поразительная правда.
— Я бы с удовольствием, леди, но я не знаю, где земля.
Милдред Грей вздохнула, и её пальцы сжали руку Энрайта почти до синяков. Чёрная ночь и огромные звёзды справа и слева от самолёта. Чёрная ночь и огромные звёзды над головой, увиденные ими, когда Бем передвигал необъяснимо неповоротливые рычаги управления, чтобы проверить, не летят ли они вверх тормашками. Чёрная ночь и огромные звёзды под ними.
— Господи, как холодно, — оцепенело произнёс Энрайт, едва понимая, что говорит.
— Билл, — раздался тонкий голос Милдред. — Билл, тебе не трудно дышать?
Энрайт почувствовал, что ему действительно становится трудно дышать. Он слегка задыхался, делая глубокие вдохи и выдохи, не насыщавшие его. Его сердце начало учащённо биться.
Т-12 был оборудован кислородным баллоном для пассажиров, чьё слабое здоровье не позволяло выдерживать высоты, доступные самолёту. Бем протянул руку и открыл кислородный баллон. В бледном электрическом свете его глаза казались какими-то остекленевшими.
— Билл, тебе лучше проведать пассажиров. Забери мисс Рэй с собой…
— Здесь ужасно холодно, — послышался тонкий испуганный голос Милдред.
— Тебе лучше пойти с Биллом, Милдред, — твёрдо сказал Бем.
Было холодно, и с каждой секундой становилось всё холоднее. Но на лбу у него блестели капельки пота.
Рия Рэй бессвязно всхлипывала. Она вцепилась в руку второго пилота, как только он встал и направился к ней. Энрайт смутно отметил, что он двигался со странной лёгкостью, словно сбросил много фунтов веса.
Бем включил свет в пассажирском салоне. Энрайт практически дотащил киноактрису до ближайшего кресла. Затем они со стюардессой повернулись к остальным.…
Гейтс дрожал в своём кресле, не замечая как его колотит.
— Что, чёрт возьми, случилось? — рявкнул он, уставившись сначала на Энрайта, а затем на невероятное великолепие звёзд, рассыпанных по чёрному бархату небес.
Старая миссис Барлоу ничего не сказала. Она куталась в меховую шубку, накинутую на её худые плечи. Её руки выглядели восковыми от холода. Её глаза были пустыми; она была напугана до потери рассудка. Профессор Фаулер смотрел в непроглядную тьму и кусал губы. Когда Милдред и Энрайт подошли к нему, он поднял на них глаза, очевидно, их не видевшие. И если они думали, что увидят крайнюю степень страха и ужаса в глазах всех пассажиров, то они ошибались. Высшая степень ужаса была лишь в глазах профессора Фаулера. Ужаса — и зарождающегося жуткого знания.