Джорджу быстро удалось изолировать операционную и оповестить Центр по контролю заболеваний о нашей ситуации. Нам ничего не оставалось кроме как сидеть и ждать, и ещё молиться любым богам, чтобы Брайан не оказался заразным.
Я уже в любом случае подвергся воздействию предполагаемой болезни, так что решил проведать Брайана на случай каких-либо улучшений в состоянии.
— Ты что-нибудь чувствуешь? — спрашивал я, проверяя его конечности.
— Ничего, — отвечал он, — но мне больно, всё очень болит внутри.
— Где именно болит? — спросил я.
— Везде! Сделайте что-нибудь, пожалуйста! — попросил он.
Я ввёл Брайану фентанил, но без рабочего сердца, разгоняющего лекарство по сосудам, особо надеяться было не на что.
Чтобы отвлечь его от боли, я стал задавать ему разные вопросы — о его увлечениях, о семье. Пацан был достаточно умён, чтобы раскусить мои намерения, но всё равно отвечал, или от страха, или потому что всё ещё надеялся на помощь.
Час проходил за часом, а мы всё ждали, когда кто-нибудь скажет нам, что делать. Из страха перед заражением в карантине заперли полхирургии.
Наконец явился Центр по контролю заболеваний с костюмами химзащиты. Предоперационную комнату эвакуировали, Брайана откатили в свободное пространство, так, чтобы ему было чуть-чуть комфортней. Остальным сказали оставаться в хирургическом отделении, пока с ситуацией не будет всё улажено.
Я решил побыть с Брайаном — никто не должен страдать в одиночестве, особенно когда агенты ЦпКЗ с энтузиазмом тыкают в тебя разными иголками и берут образцы.
Единственная причина, по которой мне разрешили остаться — пацан в моём присутствии оставался более-менее спокоен.
Мы кое-как пережили ночь. После того, как процедуры были закончены, мне не хотелось спать, а Брайан, наверное, и физически бы больше не смог заснуть.
— У меня с глазами что-то странное, — сказал он.
— Болят?
— Нет, но по краям всё как бы расплывается, так странно.
Я вышел переговорить с Джорджем, который продолжал работу, несмотря на конец смены, делал звонки, чтобы убедиться, что других пациентов перенаправляют куда-нибудь ещё.
— Может, подключим парнишку к ИВЛ? — предложил я.
Джордж на мгновение оторвался от телефона и вздохнул.
— А потом что? У него печень не работает, аорта порвана, внутренности в кашу. Даже если новое сердце ему пересадим, он не выживет, — сказал он, — Просто посиди с ним, пока можешь.
Я понимал, что он прав, но в силу полного безумия ситуации половина моего медицинского образования будто бы выветрилась у меня из головы.
— Доктор! — крикнул Брайан.
Я поспешил к нему.
— Я н-ничего не вижу! — запинаясь, сказал он.
Я проверил его глаза фонариком. Зрачки не реагировали на свет, а его глазные яблоки начали как бы съёживаться, что было одним из признаков начала разложения.
Брайан начал разлагаться.
— Пожалуйста, мне очень страшно! — Брайан был храбрым пацаном, но и его самообладание уже трещало по швам, как и у всех остальных в отделении.
Я продолжил беседовать с ним, но так или иначе, если процесс разложения действительно начался, скоро пацан потеряет все органы чувств, всё это время находясь в сознании. Как бы страшно это не звучало, я надеялся, что это ускорит его отход в мир иной.
Мы продолжали разговаривать, я спросил, не хочет ли он кому-нибудь позвонить, но я уже знал от других: мать Брайана умерла при его рождении, а отец погиб в той же самой машине.
Брайан отвечал всё громче и громче, будто сам себя не слышал.
— Ты хорошо меня слышишь? — спросил я.
— Что вы сказали? — Брайан практически прокричал это.
Его слух деградировал за несколько минут, от просто плохого до полной глухоты. Я не успел ничем ему помочь.
Поскольку парень оглох и ослеп, мы больше не могли беседовать. Чтобы я не предпринимал, я уже не мог утешить умирающего пацана, и агенты ЦпКЗ быстро выставили меня за дверь как более ненужного.
Брайан продолжал кричать от ужаса и боли после моего ухода. С каждой секундой его тело пожирало само себя, и мы ничего не могли сделать, чтобы облегчить такую боль.
К утру крики прекратились.
Я просочился в операционную к великому неудовольствию агентов. Брайан был в центре паутины из сотен кабелей и проводов, отслеживающих показатели его сердца, мозга, мышц и прочие признаки жизни.
Естественно, его сердце не работало, а разложение подобралось к мышцам. Он умолк не потому, что ему больше не было больно, а потому что он потерял возможность кричать.