В последнее время, пожалуй, жизнь была слишком монотонной. Чересчур приятной, чересчур легкой.
Ей привиделась тень мисс Гилби, которая стояла рядом и говорила хорошо знакомым голосом фагота: «Дисциплина!»
На самом деле это она сказала Бланш Хэггард. Джоан же она заявила, правда, не слишком любезно:
– Не будь самодовольной, Джоан.
Это было несправедливо. Джоан вовсе не была самодовольной – не настолько она глупа. «Думай о других, моя дорогая, и не слишком много о самой себе». Что ж, она так и делала – всегда думала о других. Она редко думала о себе – и никогда не ставила себя на первое место. Она всегда была бескорыстной – заботилась о детях, о Родни.
Эверил!
Почему она вдруг подумала об Эверил?
Почему так ясно представила себе лицо старшей дочери – с вежливой, слегка презрительной улыбкой?
Нет сомнения, Эверил никогда должным образом не ценила свою мать. Ее слова, весьма саркастические, порой сильно раздражали. Нет, она не грубила, но…
А что но?
Этот спокойный, оценивающий взгляд, приподнятые брови. То, как Эверил тихо уходила из комнаты.
Конечно, Эверил ее любила, все дети ее любили…
Любили ли?
Любили ли дети ее – было ли им вообще до нее дело?
Джоан приподнялась в кресле, потом села опять.
Откуда такие мысли? Что ее заставляет об этом думать? Такие пугающие, неприятные мысли. Выбрось их из головы, старайся не думать об этом…
Голос мисс Гилби – пиццикато…
– Не ленись думать, Джоан. Не оценивай все только с внешней стороны, потому что это проще и приносит меньше боли…
Может, поэтому-то она и гонит от себя эти мысли? Потому что боится боли?
Эверил…
Любила ли Эверил ее? Была ли Эверил – ну, Джоан, смотри правде в глаза, – была ли Эверил хоть немного привязана к ней?
Ну, правда состоит в том, что Эверил была довольно своеобразной девочкой – холодной, бесчувственной.
Нет, пожалуй, не бесчувственной. Эверил – единственная из троих детей – доставляла им настоящие неприятности.
Холодная, послушная, спокойная Эверил. Какой же удар их ждал! Какой удар!
Джоан распечатала письмо без всякой задней мысли. Оно было написано безграмотно, корявым почерком, и она решила, что оно от одного из многих пенсионеров, которым она покровительствовала.
Она читала, почти ничего не понимая:
«Хочу сообщить, как разводит шашни ваша старшая дочь с др в Санитуруме. Целуются в кустах какой позор и это надо прекратить».
Джоан с отвращением уставилась на грязный клочок бумаги.
Как гнусно, как омерзительно…
Она слышала об анонимных письмах, но никогда их раньше не получала.
Ваша старшая дочь – Эверил? Неужели Эверил? Разводит шашни (отвратительное выражение) с др в Санитуруме. «Др» – доктор Каргилл? Этот знаменитый специалист, добившийся таких успехов в лечении туберкулеза, человек, который по крайней мере лет на двадцать старше Эверил и у которого очаровательная больная жена.
Какая чушь! Какая мерзкая чушь.
В этот момент в комнату вошла Эверил и лишь с легким любопытством – Эверил никогда не проявляла искренней заинтересованности – спросила:
– Что-нибудь случилось, мама?
Сжимая дрожащей рукой письмо, Джоан едва смогла ответить:
– Я думаю, мне лучше даже не показывать его тебе, Эверил. Это… это такая мерзость.
Голос задрожал. Эверил спокойно подняла тонкие брови, изображая удивление:
– Что-нибудь в письме?
– Да.
– Обо мне?
– Тебе лучше его даже не видеть, дорогая.
Но Эверил, пройдя через комнату, спокойно взяла письмо у нее из руки.
Постояла с минуту, читая его, потом вернула его и сказала задумчивым, бесстрастным голосом:
– Да, не очень приятно.
– Неприятно? Это омерзительно – совершенно омерзительно. Надо подавать в суд за такую ложь.
– Это противное письмо, но это не ложь, – спокойно произнесла Эверил.
Комната закружилась перед глазами Джоан.
– Что ты имеешь в виду, что ты можешь иметь в виду? – выдохнула она.
– Не надо поднимать такой шум, мама. Мне жаль, что ты узнала об этом подобным образом, но полагаю, что рано или поздно ты должна была узнать.
– Ты хочешь сказать, что это правда? Что ты и доктор Каргилл…
– Да. – Эверил мотнула головой.
– Но это же безнравственно, позорно. Человек его возраста, женатый – и ты, молодая девушка…
– Не надо разыгрывать площадной мелодрамы, – нетерпеливо оборвала ее Эверил. – Все совсем не так. Это происходило очень постепенно. Жена Руперта – инвалид, на протяжении уже многих лет. Мы – ну, нас просто потянуло друг к другу. Вот и все.