Джоан было до ужаса страшно…
Ее ноги сами перешли на бег. Джоан побежала вперед, немного спотыкаясь. Мысли спотыкались так же.
…Мне страшно…
…О боже, мне страшно…
…Если бы только здесь кто-нибудь был. Хотя бы кто-нибудь был со мной…
Бланш, подумала она. Как бы мне хотелось, чтобы здесь была Бланш.
Да, Бланш ей хотелось видеть…
Никто ей не близок и не дорог. Никто из ее друзей.
Только Бланш…
Бланш с ее беспечной и щедрой добротой. Бланш добрая. Она ничему не удивлялась и не возмущалась.
И в любом случае Бланш она нравилась. Бланш считала, что она преуспела в жизни. Бланш ее любила.
А больше никто…
Да, именно так – эта мысль все время была у нее в голове, – настоящая Джоан Скюдамор знала это, знала всегда…
Ящерицы выскакивают из нор…
Правда…
Маленькие кусочки правды, которые вылезают подобно ящерицам и говорят: «Вот и я. Ты меня знаешь. Ты знаешь меня очень хорошо. Не притворяйся, что не знаешь».
И она действительно их знала – это было самой ужасной частью правды.
Она могла узнать каждую из ящериц. Ухмыляющихся ей, смеющихся над ней.
Все эти маленькие кусочки правды. Они все время вставали у нее перед глазами с тех пор, как она оказалась здесь. Все, что надо было сделать, – это соединить их вместе.
История ее жизни – подлинная история Джоан Скюдамор…
Вот что поджидало ее здесь…
Раньше у нее не возникало потребности об этом думать. Было очень легко заполнить свою жизнь незначащими мелочами, которые не оставляли ей времени на то, чтобы разобраться в себе.
Как это сказала Бланш?
– Если на протяжении многих дней тебе не о чем думать, кроме как о себе самой, интересно, до чего можно дорыться?
И насколько же высокомерным, самодовольным, глупым был ее ответ:
– По-твоему, можно выяснить что-то такое, чего не знала раньше?
Мне иногда кажется, что ты ни о ком ничего не знаешь.
Это уже Тони.
Насколько же прав был Тони.
Она ничего не знала о своих детях, о Родни. Она их любила, но не знала.
А надо было знать.
Если ты любишь людей, ты должна о них знать.
А не знала ты потому, что гораздо легче верить в приятные, удобные вещи, в которые хотелось верить, чем терзать себя тем, что было правдой на самом деле.
Как Эверил – Эверил и боль, от которой страдала Эверил.
Она не хотела признавать, что Эверил страдала…
Эверил, которая всегда ее презирала…
Эверил, которая видела ее насквозь с раннего детства…
Эверил, которую жизнь сломала и искалечила, может быть, навсегда.
Но она была мужественной…
Вот чего не хватало ей, Джоан. Мужества.
«Мужество – это еще не все», – сказала как-то она.
А Родни переспросил: «Не все?…»
Родни был прав.
Тони, Эверил, Родни – они ее обвинители.
А Барбара?
Что было с Барбарой? Почему доктор молчал? Что они все от нее скрывали?
Что сделала эта девочка – эта порывистая, неуправляемая девочка, которая вышла замуж за первого человека, сделавшего ей предложение, чтобы уехать из дома?
Да, совершенно верно – именно так поступила Барбара. Она была несчастлива дома. Несчастлива потому, что Джоан не пошевельнула пальцем, чтобы сделать дом ее домом.
Она не любила Барбару, не понимала ее. Бодро и эгоистично она решала все за Барбару, не учитывая ее вкусов и желаний. Она знала ее друзей, украдкой унижая их. Неудивительно, что Барбара так уцепилась за возможность сбежать.
Она поспешно вышла замуж за Билла Рэя, хотя (как говорил Родни) не любила его. А что случилось потом?
Роман? Несчастная любовь? Скорее всего, майор Рид. Вот почему упоминание о нем вызвало такую реакцию. Подобный мужчина может очаровать глупого ребенка, еще не ставшего взрослым.
А потом в припадке отчаяния, во время одной из тех диких вспышек, к которым она была склонна с раннего детства и во время которых она теряла всякое чувство меры – да, именно так, – Барбара попыталась лишить себя жизни.
И она была очень, очень больна – опасно больна.
Знал ли об этом Родни? – подумала Джоан. Он явно пытался отговорить ее от поездки в Багдад.
Нет, конечно, Родни не знал. Иначе он бы ей рассказал. А может быть, и нет, не рассказал бы. Он делал все возможное, чтобы убедить ее остаться дома.
Но она решила твердо. Нельзя же не поехать к бедному ребенку.
Конечно, похвальный порыв.
Только не есть ли это лишь часть правды?
Не прельщало ли ее больше само путешествие – возможность увидеть новые места, переменить обстановку? А заодно сыграть роль любящей матери. Да, она так и видела себя – очаровательную, полную жизни женщину, которую радостно встречают ее бедная дочь и встревоженный зять. Как замечательно, скажут они, что ты к нам примчалась.