На самом деле, конечно, они не радовались. Откровенно говоря, они растерялись. Предупредили доктора, сами держали язык за зубами и делали все возможное и невозможное, чтобы она не узнала правду. Они не хотели, чтобы она знала, потому что они ей не доверяли. Барбара ей не доверяла. Как скрыть случившееся от матери – вот что больше всего ее тревожило.
С каким же облегчением они вздохнули, когда Джоан объявила, что должна возвращаться. Они очень хорошо притворялись, вежливо предлагая остаться еще. Но когда в какой-то момент она сказала, что подумает об этом, как же быстро Уильям начал ее отговаривать.
На самом деле единственно хорошее, чего она добилась своей поездкой на Восток, было то, что Барбара и Уильям объединились в своих усилиях избавиться от нее и сохранить тайну. Как ни странно, от ее визита будет какой-то толк. Джоан вспомнила, как Барбара, все еще очень слабая, часто просительно смотрела на Уильяма и Уильям поспешно начинал болтать невесть что, чтобы замять очередной бестактный вопрос Джоан.
А Барбара смотрела на него с благодарностью – с любовью.
Они стояли на платформе и провожали ее. И Джоан помнила, как Уильям держал Барбару за руку, а Барбара чуть опиралась на его плечо.
«Держись, дорогая, – вот что хотел сказать он. – Уже все – она уезжает…»
Сейчас поезд уйдет, и они вернутся в свой дом с верандой в Олвэе, будут играть с Мопси – они очень любят Мопси, очаровательного ребенка, – такую смешную карикатуру на Уильяма. Барбара скажет: «Слава богу, она уехала, и наш дом опять принадлежит нам».
Бедный Уильям, который так любит Барбару и который, наверное, столько выстрадал, но сохранил в себе любовь и нежность!
«Не беспокойся о ней! – говорила Бланш. – Все с ней будет в порядке. Есть ребенок и все остальное».
Добрая Бланш пыталась успокоить ее. А она, Джоан, была совершенно спокойна.
Все, что она чувствовала, – это высокомерная, пренебрежительная жалость к своей старой подруге.
Благодарю тебя, Господи, что я не такая, как эта женщина.
Да, она даже осмелилась молиться…
А сейчас она отдала бы что угодно, чтобы с ней была Бланш!
Бланш с ее милосердием, не пытавшаяся никого судить.
В ту ночь в гостинице при железной дороге она молилась, облачившись в воображаемую мантию превосходства.
Как же ей молиться сейчас, поняв, что королева-то голая?
Джоан пошатнулась и упала на колени.
…Господи, молилась она, помоги мне…
…Я схожу с ума, Господи…
…Не дай мне сойти с ума…
…Не давай мне больше думать…
Тишина…
Тишина и солнечный свет…
И биение ее собственного сердца…
Бог, думала она, оставил меня…
…Бог мне не поможет…
…Я одна – совсем одна…
Эта ужасная тишина… Это ужасное одиночество…
Маленькая Джоан Скюдамор… глупая, суетная, тщеславная Джоан Скюдамор…
Совсем одна в пустыне.
Христос, думала она, был один в пустыне.
Сорок дней и сорок ночей…
…Нет-нет, никто не сможет так – никто не сможет этого вынести…
Тишина, солнце, одиночество…
Ее опять охватил страх – страх перед огромным, пустынным пространством, где человек один… или один на один с Богом…
Она с трудом поднялась.
Надо возвращаться в гостиницу – обратно в гостиницу.
Индиец, арабский мальчик, куры, пустые консервные банки…
Люди.
Она обвела пустыню безумным взглядом. Ни гостиницы, ни крохотной пирамиды, на которую походил издали вокзал, ни холмов на горизонте…
Похоже, она забрела дальше, чем прежде, так далеко, что потеряла все ориентиры.
О ужас, она совсем не знает, в какую сторону идти…
Холмы – конечно, холмы не могли исчезнуть, – но по всему горизонту низкие облака… Холмы? Облака? Понять невозможно.
Она заблудилась, совсем заблудилась…
Нет, надо идти на север – правильно, на север.
Солнце…
Солнце стояло прямо над головой… По солнцу направление определить невозможно…
Она заблудилась – заблудилась, она никогда не найдет дорогу обратно…
Джоан рванулась вперед.
Сначала в одну сторону, потом, в панике, обратно. Она бегала туда-сюда дико, отчаянно.
Потом стала кричать – звать на помощь…
Помогите…
Помогите…
(Меня никто не услышит, думала она… Я слишком далеко…)