За эти два дня я многое успел обдумать, и в первую очередь меня интересовал единственно верный ответ на мой же вопрос, куда нам с Ефимом держать путь. В теории мы действительно могли выбрать хоть запад, хоть юг, хоть восток. Да и север тоже могли. Да и любое другое направление, которое нам придется по душе. Вот только в реальности всё было совсем не так, как на самом деле.
«Долго бродил я в горах Акатуя».
Западное направление для нас было закрыто. Там хорошо знали о наших художествах, и я подозревал, что полицейские ориентировки — или как они называются в этом времени — неотвратимым валом двигались на восток, сокращая доступный нам ареал для игры в прятки. Пока что мы этот вал опережали, но долго такое счастье продолжаться не могло. К тому же, если с властями мы ещё как-то могли разойтись без особых потерь, то с иванами из преступного народца — вряд ли, они точно не будут нас щадить. Если не за убийство Сашки Глаза, то за сорванную операцию по вывозу ценностей, украденных во время пожара в Иркутске. Ну и за экспроприацию этих ценностей — за это вернее всего. И весточка о том, что оные иваны интересуются некой парочкой путешественников, летит на восток вряд ли сильно медленней посыльных здешнего Генерал-губернатора или кто из власть предержащих озаботился нашими с Ефимом персонами.
Юг тоже отпадал, там имелись свои «иваны» — вернее, всего один, хитрый китаец Ляо Фынь, который сейчас прятался как раз в зааргуньских степях у своих разлюбезных хунхузов. Но вряд ли он простит меня за то, что я вмешался в его коварные планы и заодно ограбил на весьма солидное количество золотого песка. При нашей последней встрече он пообещал снять с меня шкуру и натереть солью с перцем, а я был тем, кто охотно верит людям, которые обещают меня убить. Особенно если у них такая же гнусная рожа, какой обладал Ляо Фынь.
«Эй, баргузин, пошевеливай вал».
Строки песни путались в голове с невеселыми мыслями о том решении, которое я в итоге принял. На север я идти не решился. Уже подступал сентябрь, по ночам случались настоящие заморозки, и зимовать в Якутске было попросту глупо. К тому же этот Якутск был натуральным тупиком — насколько я помнил, оттуда можно было добраться пешком в Охотск, но поход по той тропе в это время был отдельным и очень дорогим мероприятием.
В общем, после этих тягостных размышлений мы отдали наших коней казачкам из Олочинской, и этот дар нам зачли за билет на длинную, метров в шестьдесят, деревянную баржу. Деньги в этом бартере не участвовали; насколько я понял, нас с Ефимом оценили в несколько мешков провизии и куб нарубленных дров. Но никаких претензий хмурый капитан буксира нам не высказывал.
«В дебрях не тронул прожорливый зверь».
Три дня нашего плавания прошли достаточно спокойно, но меня терзало одно обстоятельство, из-за которого я периодически просыпался в холодном поту. Дело в том, что буквально в последний момент в Олочинскую прискакал человек в длинной черной шинели — Ефим сразу определил его как офицера-посыльного: «Насмотрелся в Иркутске, там таковых много». Этот посыльный несколько раз махнул капитану нашего буксира, и тот безропотно стравил пар. На борт, правда, офицер поднялся не сразу, сначала он недолго пообщался со станичной старшиной, но те, видимо, по привычке включили дурку, так что вскоре офицер от них отстал и стал пассажиром почти первого класса. Плыть с «лапотниками» на барже он не захотел.
Потом этот офицер на каждой остановке выходил на берег и беседовал с местными старшинами, показывал им какие-то бумаги, но каждый этот разговор, похоже, заканчивался ничем. Сдался он как раз на третий день — пропустил очередную остановку, даже посмотреть на эту станицу не вышел. Впрочем, я его понимал. Дело было ранним утром, нас и встречал-то один-единственный сторож, а искать впотьмах атамана было суетно.
Зато, воспользовавшись отсутствием присмотра, на баржу перебрался капитан, который до этого ни разу так не делал. Пассажиров было много, лежали и сидели мы бок о бок, но он быстро продрался сквозь толпу — никто и слова не сказал против, — подошел прямо ко мне, наклонился к уху… И я понял, что мои опасения были не напрасны.
— Przyszedł po twoją duszę, towarzyszu, — прошептал капитан. — Musisz biec. Teraz!
Польский язык я узнал сразу. Я на нем не говорил — кроме самых обыденных слов вроде «дупы», «курвы», «бобра», всепогодного «пшепрашама» и, конечно, «спасибо», которые я выговаривал без запинки, чем очень гордился. Но знать и понимать — разные вещи. Впрочем, «твою душу» я разобрал, слово «бечь» и переводить не надо, да и «тераз» — то есть сейчас — я угадал по смыслу.