***
Жесткий топчан и тощий матрас за эти месяцы превратили мои бока в сплошной синяк. Все же тюрьма — это вам не пятизвездочный отель, она еще никому здоровья не добавила. Да и кормежка здесь так себе. Мяса нет, фруктов нет. Еще год-другой, и я превращусь в полную развалину, заработав сначала туберкулез, а потом цингу. Или сначала цингу, а потом туберкулез? Не суть! Главное, что и того и другого не избежать. Люди здесь мрут, как мухи. И хоть содержание у меня по здешним меркам курортное, но подцепить какую-нибудь дрянь проще пареной репы.
Хорошо, хоть бумагу дают, да и армянин этот хитроделанный ходит сюда, как на работу. Не верю я ему. И хочется верить, а в голове словно набат бьет. Уж больно удобно местным каптером притвориться, а потом за чашкой чая к испуганному человеку в душу влезть. Знаем мы, как следствие в зонах работает. Преступлений там раскрывают даже больше, чем на земле. Вот такие вот каптеры, да стукачи лагерные информацию поставляют в оперативную часть. Да и ведет он себя странно. До того приятный и тактичный, что аж сердце замирает. Ну, душка просто. Так масляно улыбается, как будто я его любимый племянник, что приехал в столицу прямиком из родного аула. По глазам вижу, что в легенду мою про потерю памяти он не верит ни на грош. Нигде и никогда еще особисты в такую туфту не верили без серьезных на то оснований. Но у меня и выхода другого нет. Ведь я даже пишу по здешним меркам невероятно безграмотно. Хуже любого второгодника. И простейших вещей не знаю, вроде дат церковных праздников, которые здесь вместо календаря используют. Прокололся уже один раз, ответив невпопад. Я, скорее всего, еще множество проверок провалил, да так и не понял этого сам. Только и остается скорбным головой дурачком притворяться. Дверь скрипнула… Снова он. Если бы у меня были часы, их можно было бы по этому визиту сверять. Этот тип являлся ровно тогда, когда липкая дрянная каша уже находила свое место в моем многострадальном брюхе, и более не порывалась покинуть его. Видимо, у господина Ахвердова, бывшего в девичестве Ахвердяном, имелся немалый опыт общения со здешними сидельцами.
— Семен Семенович! — сын гор расплылся в благодушной улыбке.
Он так был рад меня видеть, что я чуть слезу не пустил. Верю! — кричал мой внутренний Станиславский. — Эти глаза не лгут! — вторил ему Булгаков.
— Лев Сергеевич! — привстал я с койки. — Весьма рад! Чем обязан?
— Ах, ну что вы! — благодушно махнул тот рукой. — Какие еще обязательства? Просто зашел поболтать по-стариковски. Я в разговорах с вами получаю удовольствие необыкновенное. К чему условности, когда беседуют два культурных человека!
— Несомненно, Лев Сергеевич! Несомненно! — рассеянно кивнул я и задумался.
Так чего ему надо, собственно? Чего он меня обхаживает? Самовары, разговоры задушевные… Наверное, я скоро всё узнаю.
— Вы, Семен Семенович, удивительный человек! — заявил вдруг местный ревизор, присев на табурет и выставив вперед сапог мягкой кожи. — Никогда не встречал подобного вам!
— Чем обязан такой приятности? — извлек я из себя идиотскую фразу, которую посчитал в данной ситуации уместной. Судя по лицу Льва Сергеевича, я попал где-то рядом. Здешние речевые обороты отличались от привычных весьма сильно и порой ставили меня в совершеннейший тупик.
— Да вот сами посудите, — развел руками Ахвердов. — Образованный человек, а языков не знаете. Да и вообще много чего не знаете. Можно, конечно, эти странности списать на вашу травму, что на иркутском пожаре получили. Но… — тут он замолчал. — Но ведь всего остального вы не забыли. Научные открытия, что только недавно стали известны публике, известны и вам. То есть, выпадение памяти у вас частичное, хотя ни матери, ни отца, ни места прописки не помните. В столицах вы не проживали, мы это проверили. И в губернских городах тоже. Странно-с…. Быть может, вы сын помещика, живущего отшельником на лоне природы, который имеет средства дать отпрыску лучшее образование на дому. Хотя… ваше правописание… Опять неувязочка. Пишете вы хуже иного извозчика. Хотя это и ненаказуемо.
— А раз ненаказуемо, Лев Сергеевич, — забросил я удочку, — то, что я тут делаю?
— А ведь это не самое странное в вас, — местный ревизор ожидаемо проигнорировал мой вопрос. — Вы, Семен Семенович, не затронуты тленом нигилизма, которым поражено наше общество. Как вам удалось избежать этого, будучи человеком разносторонне развитым? Ведь в определенных кругах этакая фронда считается делом обязательным, а патриотизм — напротив, презренным и низменным. Отрадно, что вы не таковы.
— Я совсем не таков, — совершенно искренне уверил я его. — Я свою Родину люблю и ею горжусь. А всех этих бомбистов искренне почитаю людьми слабоумными и недальновидными. Они даже не понимают, к чему ведут нашу страну. Это они по глупости и недостатку знаний, Лев Сергеевич.
— А к чему они ведут страну? — впился в меня пристальным взглядом старичок в черкеске. Вот и вылезла волчья сущность наружу. Глаза — как два пистолетных ствола.
— К большой крови ведут, Лев Сергеевич, — пояснил я. — К очень большой крови. На что французы, нация культурная, а и то гильотину придумали. Сколько людей казнили на ней! В Вандее бретонской множество народа невинного извели.
— Так им на кровь плевать, — заинтересованно посмотрел на меня Ахвердов. — Они ведь жизнь человеческую ни во что ставят. Но почему же они глупы? Там немало людей образованных и весьма в истории сведущих.
— Потому как Демулены, Мараты, Дантоны и Робеспьеры непременно попадут на ими же придуманную гильотину, — терпеливо пояснил я. — Революция всегда пожирает своих детей, Лев Сергеевич. Вам ли не знать? А потом неизбежно приходит Наполеон, который и вовсе кровушку будет лить реками. После его войн мужиков во Франции сколько осталось? А совсем скоро, словно черт из табакерки, выскочат пруссаки, которых надменные французы называли колбасниками и глупыми Михелями, и громят их почем зря. Я своей стране такой судьбы не желаю! У нас все гораздо хуже пойдет. Мы ведь в России живем. Русский бунт — он бессмысленный и беспощадный. У нас не Наполеон придет. У нас Емельян Пугачев придет, и полстраны в пепел превратит.
— Интересный вы человек, — с сожалением протянул Ахвердов. — Даже жаль, что выпустить вас придется.
— Почему это жаль? — несказанно удивился я. — Очень даже не жаль. Мне тут, знаете ли, надоело до чертиков. И еда у вас дрянь дрянью.
— Так у нас тут, батенька, тюрьма, а не ресторан «Эрмитаж». Я бы с вами еще побеседовал, была бы моя воля, — старик подпер щеку кулаком и внимательно посмотрел на меня. — Удивительное в вас присутствует здравомыслие, а ведь человек вы довольно молодой, хоть и память потерявший. Чем на воле заняться думаете?
— Не знаю пока, — совершенно искренне ответил я. — Для меня тут все новое. Я же как заново родился. Осмотреться надо.
— Ну, что же, сударь, — одобрительно покачал головой Лев Сергеевич. — Осмотритесь. Денег у вас не то, чтобы много. Я вам сто рублей дам на первое время.
— Ну, что вы! — засмущался я. — Не стоит! Я не хочу вводить вас в расходы.
— Так вы же мне их потом вернете? — задорно подмигнул старик. — Не может быть, чтобы не вернули. Заодно и свидимся еще раз.
— Ну, если только с отдачей, — ответил я. Деньги были весьма кстати. Да и дает он мне их, хитрая сволочь, чтобы иметь возможность последующего контакта. Не доверяет до конца и правильно делает.
— А я ведь даже не представляю, где бы вы, сударь, познания свои могли применить, — сказал вдруг ревизор. — На службу вас не возьмут, потому как… э-э-э… по понятным причинам. К купеческим делам у вас сноровки нет. Ремеслу вы не обучены. Не те у вас руки. В черную работу только если? Бурлаком или грузчиком? Или на завод подмастерьем? Но вы же ведь не пойдете. М-да, сударь… Задали вы старику загадку. Если вдруг надумаете, вот вам записочка в Яхт-клуб. Должность там небольшая, но первое время крыша над головой будет, еда и копеечка какая-никакая.
— А когда я уйти отсюда могу? — спросил я с замиранием сердца, пряча записку в карман.