— Да хоть сейчас, — развел руками Лев Сергеевич. — Или, если хотите, можете тут переночевать.
— Нет-нет! — спешно вскочил я с койки. — Сейчас! Немедленно!
— Ну, сейчас так сейчас, — по-отечески улыбнулся ревизор. Так по-доброму улыбнулся, собака, что я чуть было не прослезился от умиления.
— Приказ уже третьего дня подписан и через канцелярию проведен. Вы теперь перед законом чисты. Вещи свои получите и бумаги, да и идите с богом. Вот вам сотня, спрячьте подальше. Тут, в столице, не то что в Иркутске. Полный карман вмиг подрежут. Народец по окраинам скверный!
Я вышел за ворота Петропавловской крепости уже через час. Мне сегодня везло, и на небе не было ни облачка. Нечастое дело в дождливом, болотистом Питере. Я перебрался на Петроградскую сторону, оттуда на Васильевский остров, а оттуда — на материк. Не люблю я эти острова, пропади они пропадом. Не в моем положении. Если что, и не сбежишь, загонят, как зайца.
Петербург, в котором я в прошлой жизни бывал не раз и не два, оказался смехотворно мал. Многих знаковых зданий в центре и вовсе не нашлось на своем месте. Там, где в бытность мою в этом городе восхищал архитектурой Зингер, сейчас стояло какое-то безликое здание, совершенно не цеплявшее взгляда. Те кварталы, которые я привык считать историческим центром, оказались застроены какими-то халупами, и по здешним меркам являлись самыми что ни на есть окраинами. А за ними и вовсе начиналась частная застройка и огороды. Ух ты! Я и не заметил, как весь город наискосок прошел. Как выяснилось, за Обводным каналом Питер уже почти что заканчивался. Здесь стояли какие-то склады и фабрики, а за ними раскинулись луга и пустыри, заросшие бурьяном. М-да… Надо двигать назад. Что-то разогнался я. Поесть бы!
Я осмотрел себя критическим взглядом, вздохнул и поплелся в трактир для извозчиков, что попался мне на пути. Идти в местную ресторацию мне не с руки, не пройду фейсконтроль. Да и денег жалко. Поем тут, тем более что до заветной вывески осталось метров сто, не больше. После тюремной баланды я не стану капризничать. Закажу жареного поросенка! И гурьевскую кашу! И расстегай! И икру черную! Она тут должна быть дешева. И ботвинью! Я ведь в жизни не ел ботвинью и даже не знаю, что это такое. Я прыснул от смеха, представив себя делающим такой заказ в трактире для извозчиков и приказчиков с ближайшего рынка. В дурдом ведь отвезут, или просто в шею погонят.
Я открыл дверь и вошел в полутемное помещение, уставленное дощатыми столами и лавками. Публика тут сидела самая непритязательная, и каждый был занят своим делом. Кто-то степенно и шумно хлебал щи, кто-то не менее чинно пил чай. И что не могло не радовать, все было на меня наплевать. По крайней мере, те несколько взглядов, что мазнули по мне, показались совершенно равнодушными и пустыми. Я сел за свободный стол, куда через пару минут подскочил половой, молодой парнишка в мятой рубахе и с усталым лицом.
— Щи с убоиной — семнадцать копеек, — пробарабанил он с отсутствующим видом. — Щи пустые — одиннадцать. Каша — семь. Чай — пять копеек пара.
— А ботвинья есть? — решил пошутить я.
— Не держим-с, — отрезал половой и вопросительно посмотрел на меня.
— Неси с убоиной, — вздохнул я. — И кашу. И чай. А еще что есть?
— Баранки есть к чаю. Кисель гороховый, кисель овсяный…
— Не надо, — содрогнулся я. Ведь даже на слух гадость какая-то. — Хотя, баранок принеси тоже.
— Слушаю-с.
И паренька словно ветром сдуло. Он побежал на кухню, откуда несло жаром горячей печи. Я этот жар даже здесь чувствовал. На удивление половой обернулся мигом и ловко выставил передо мной тарелку щей с приличным куском мяса, кашу, положил прямо на стол краюху хлеба и поставил горячий чайник, чашку и корзинку с баранками.
— Чего-нибудь еще желаете-с? — вопросительно посмотрел на меня паренек.
— Ум-гум, — я отпустил его величественным взмахом руки. Наполеон, принимающий капитуляцию очередного германского княжества, удавился бы от зависти.
На удивление, щи оказались весьма неплохи. Или это я соскучился по нормальной пище? Я так и не смог решить эту загадку, потому что секунд через пятнадцать-двадцать уже скреб по дну пустой тарелки. Вот тут-то на меня и посмотрели заинтересованно. Опять я прокололся. Здесь так никто не ел, ведь еда — это ценность. Тут не едят на лету, тут кушают, обстоятельно и с достоинством. Даже крестьянин в лаптях не позволит себе спешки в таком серьезном деле. Ну, что же. Теперь и я не позволю. Каша, впрочем, оказалась так себе: пшенка на воде. Но и ее я умял довольно быстро, изо всех сил стараясь соблюсти местные приличия. Самому себе-то можно признаться, что я здесь чужой? Люди эти для меня — как инопланетяне. Я живу тут уже больше года, а привыкнуть всё не могу, хоть убей.
Куда меня ведет судьбинушка? В яхт-клуб? Да пусть будет яхт-клуб. Не все ли мне сейчас равно? Я, вновь наплевав на скрепы и корни, выдул чай в три глотка, куснул баранку, а остальное рассовал по карманам. Я бросил на стол горсть мелочи и покинул местный общепит.
Мне снова пришлось идти в центр. Улица Большая Морская, Золотая миля столицы, где такие, как я, только сторожами и могут служить. Или извозчиками. Как вот этот, который с задумчивым видом смотрит на заднее колесо своей колымаги.
— Помоги, земеля, — кучер повернулся ко мне, вытирая вспотевший лоб. — Подсобить надо! Я сам никак!
— Чего тут у тебя? — подошел я поближе.
— Садись! — процедил кто-то сзади, ткнув в почку стволом пистолета.
Как я понял, что это пистолет? Да никак. Просто решил не проверять и покорно полез в экипаж, который увез меня прочь от заветного дома, где ждал кров и стол. Прямо в живот мне смотрел ствол револьвера, который держал мужчина лет тридцати с небольшим, широкоплечий, с усами и короткой бородкой. Взгляд его был до того недобрый, что меня до костей продрало. Ему же убить, что высморкаться.
— Руки держи на виду, Георгиев, — заявил он, криво усмехнувшись. — А теперь рассказывай. С самого начала. Иначе в этом яхт-клубе станет на одного сторожа меньше.
Вот ведь сука ты, Лев Сергеевич, — тоскливо подумал я. — Во что же ты меня втравил?
Глава 17
Пролетка тронулась, мы сидели, скрытые от всех глаз, поднятым кожухом. Тип пристально смотрел на меня не сводя глаз.
— Рассказывай, — повторил он.
— Что я должен рассказать? — растерянно спросил я.
Пролетку тряхнуло, и я качнулся. Тип, наверное, истолковал мое движение как попытку бежать. Он поднял наган и аккуратно ткнул им мне в лоб.
— Еще раз дернешься и через дырку в твоем черепе можно будет можно будет любоваться блеском куполов Исакия.
— Я не понимаю, чем мог вас заинтересовать? Кто вы?
— Кто ты? Откуда ты? Это сейчас самый важный вопрос.
Я искренне не понимал, что от меня хотят.
— Я бывший студент Семен Семенович Георгиев. Недавно вернулся из Сибири из экспедиции. По недоразумению попал в тюрьму. Сейчас меня отпустили из-за отсутствия улик.
— Каких улик?
Тип продолжал держать меня на мушке.
— Я не так выразился… Меня отправили в кутузку по недоразумению. И после, как только выяснилось, что я не при делах, просто выпустили.
— Почему тобой так, ни с того ни с сего, заинтересовалось третье охранное отделение?
Так-так, подумал я, вот и объявилась конкурирующая фирма. Наверное, народовольцы, какое-нибудь радикальное крыло. Но откуда они могут знать о моем существовании?
— Мне это не ведомо! Наверное, приняли меня за революционера, коим я совершенно не являюсь!
Он молча смотрел на меня, только глаза поблескивали в полумраке, созданным кожухом нашей коляски. Я не выдержал:
— Да иди ты!! Мне что побожиться и поклясться надо?
— Другими словами — вы, Семен Семенович, не имеете дел с третьим охранным отделением?
— Не имею и не имел!
— Тогда, может быть, входите в какую-то революционную группу?
Вот так дела, подумал я. Разговор шел по кругу. Наверное, он таким образом пытается выявить мелкие нестыковки в моем повествовании и потом «развить тему». На дворе время апогея «народовольства», если так можно сказать. И всяких революционных групп, начиная от радикальных бомбистов-террористов до мягкотелых либералов не пересчитать.