Выбрать главу

Мысли бесятся внутри головы, не дают покоя. Мне кажется, что Гретхен непременно захочет меня унизить, как она это любит, а я просто так не дамся! В конце концов, у нас есть и гораздо хуже ученики! Ко мне Гретхен ещё не так цепляется, но я не позволю ей, не позволю…

Метания раздражают и меня. Чтобы справиться, выхожу на улицу. Воздух чист, прозрачен, в небе луна. Какая спокойная ночь. Цирцея, верно, сейчас гадает, как водится. Хорошая Цирцея, добрая Цирцея, совсем непонятная мне. Когда-то нам хватало того, что было общего, но теперь что-то меняется, наступает каменно-серым цветом, ложится как стена. Потому что мало одной общности детства!

Или я слишком жалок?

– Не спится? – на этот раз я вздрагиваю жалко и трусливо, как мальчишка, как застигнутый врасплох воришка. В ночи я не жду её и потому она пугает меня.

Гретхен. Замотанная в чёрный плащ, она даже не заметна в темноте. Но это она.

– А… я… – что-то неразборчивое творится во рту, но слова не складываются, язык отвергает всякую попытку к диалогу, превращая меня в слабое и неразумное существо. – Э…да.

Она молчит. Разглядывает мой испуг, вкушает его.

– Я учил жёлтый круг! – с вызовом добавляю я. – Завтра готов рассказать!

– Зачем завтра? – удивляется она. – ты здесь, я тоже. Давай сейчас.

Ладони потеют быстрее, чем она успевает закончить предложение. Как это сейчас? Почему сейчас? Без свидетелей? Но Гретхен любит свидетелей!

– Или боишься? – интересуется Гретхен. Она издевается и сейчас. Пусть без свидетелей, пусть не такая страшная в своём более тихом голосе, – а ты знаешь какого цвета страх?

– Страх бывает разный, – я чувствую в себе тот самый, самый мерзкий, лиловый, когда весь мир пульсирует перед глазами и не даёт собраться с мыслями. – Есть страх гневный – это багрянец, есть страх краткий – это канареечный, а ещё…

– Тогда отвечай сейчас, – перебивает Гретхен. – Ну? Какого цвета мудрость?

– лимонный, – сразу отвечаю я. В голове всплывают против воли слова Цирцеи о лимоне и кислоте и вкусе, который он может дать на выбор.

– Что означает песочный? – она спрашивает без азарта, не отвечая ничего на мои слова, словно ей самой противно.

– Робость.

– Как выбирается брезгливость?

– Горчичный…

Жёлтый круг я выучил, она не поймает меня. От сердца даже отлегает. Если бы я показывал в зале, она бы заставила меня указать нужную бутылку с закупоренным составом. А все эти оттенки между собой так похожи! Во всех кабинетах и залах все ингредиенты подписаны – коробочки и склянки, бутыльки и флаконы – везде есть надпись. В конце концов, здесь есть ученики! Мало ли за что схватятся по ошибке? И только у Гретхен даже опасно переливающаяся, снежно-белая бутылочка с закупоренной смертью стоит среди прочих склянок. Бери кто хочет!

– Это смерть, – сказала Гретхен как-то между делом на первом занятии. – Перепутаете её с белым дымом наивности, сами виноваты, плохо слушали и плохо смотрели.

Вот и всё!

– Ладно, знаешь, похоже, – соглашается Гретхен и я даже не верю своим ушам. Это что? Победа? Гретхен примирилась?!

– Только это тебе не поможет, – продолжает Гретхен, – ты не наблюдаешь мир и думаешь, что на бумажных знаниях можно далеко уйти. А вот нельзя. В книгах не про всё пишут.

Молчу. Я не понимаю к чему эта ведьма клонит.

– Вот ты знаешь, к примеру, какого цвета любовь? – спрашивает Гретхен тихо-тихо, так тихо, что я её почти и не слышу и даже скорее угадываю её вопрос, чем и правда слышу.

Оборачиваюсь. У неё печальное лицо. Впервые такое печальное. Я понимаю, что даже не знаю сколько ей лет. Она выглядела точно также когда я прибыл сюда, но я ведь прибыл ребёнком. Теперь я почти готов выйти в мир, ещё год-другой и моё обучение закончено, а она такая же!

– Рубиновая, – отвечаю я уверенно. Про это-то пишут. Всегда пишут основы: любовь – рубин, смерть – снежно-белая, жизнь – травянистого цвета, память – в цвет океана, а знание – оникс…

– А вот гром и молния тебе! – смеётся Гретхен. – Любовь бывает разная. Как и гнев. Бывает та, что рубиновая, а бывает та, что уголь. Про такое не пишут. Все цвета переходят один в другой, если насыщать их сильно или обесцвечивать с водой. Про такое не пишут, оно не имеет смысла. Кто знает, тот знает и сам. Кто не понял – поймёт с годами. Или не поймёт, тоже хорошее решение.

Я молчу. Никогда не видел Гретхен такой обычной, такой говорливой и такой странной одновременно. Что, в сущности, я о ней знаю? Только то, что она ведьма та ещё, но теперь она говорит какие-то интересные, пусть и очень тревожные, непонятные вещи.

– Почему… – я решаюсь её перебить, прекрасно понимая, что рискую потерять этот разговор и снова вызвать прежнюю Гретхен, знакомую мне последние шестнадцать лет.