Было удивительно — видеть настоящего моряка в нашем засушливом краю, вдали от всяких морей и океанов, о которых мы могли только грезить.
— Кто этот матрос? — спросил я как-то отца.
— Разве не знаешь? — удивился он. — А песню слышал: «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»…»
Как не слышать?
Эта песня была моей самой любимой. Я даже как-то пел ее на школьном празднике. После слов: «Пощады никто не желает» — у меня по спине всегда катились холодные мурашки. От гордости за наших моряков и еще отчего-то…
— Так вот, старого матроса зовут Николай Григорьевич Семенов. Он герой русско-японской войны, служил на том самом крейсере «Варяг». И живет в нашем городе давным-давно. Я с ним хорошо знаком.
Вот как, удивился и обрадовался я.
Как же не похвалиться такой новостью перед друзьями!
— Неужели аксакал воевал на самом «Варяге»? — округлил глаза Акрам. — Честное пионерское.
— Вот бы познакомиться поближе, — вздохнул Рахмат.
И, представьте себе, такое почти что волшебное знакомство состоялось.
Отец как-то сказал маме:
— Завтра придет гость. Да ты знаешь, Николай Григорьевич. Я обещал ему пару кустов смородины на рассаду. Ты бы приготовила нам чего-нибудь вкусненького, — и отец почему-то значительно посмотрел на меня.
Надо ли говорить, что Акрам и Рахмат с самого утра нетерпеливо поджидали Николая Григорьевича.
Гость появился в полдень. Несмотря на самую жару он был в строгом темно-синем кителе, застегнутом на золотые пуговицы с якорями. На голове — бескозырка. На полосатой, «коржевской», гвардейской, как я потом узнал, ленточке выцветшая надпись «Варягъ».
Отец вел гостя к открытой летней веранде, где стол уже сиял-переливался всякими яствами.
Заметив нас, Николай Григорьевич сам сделал шаг навстречу и, как взрослым, каждому крепко пожал руку.
Мы играли рядом с верандой в орехи — и, хотя это не совсем прилично, старались подслушать, о чем там говорят.
Взрослые пили из пузатых маленьких рюмок вишневую настойку и рассуждали о съезде, об атомной бомбе, о деревцах, когда их лучше подрезать — весной или осенью.
А вот о том самом морском сражении, о котором нам хотелось бы услышать — ни слова…
Мы даже немного разочаровались.
Но тут мама вплыла с большим цветастым чайником и пиалами на подносе, и отец пригласил нас:
— А ну, беркутята, живо к чаю!
Мы тоже расселись за широким столом. Николай Григорьевич расстегнул верхнюю пуговицу кителя, а бескозырку аккуратно положил на барьерчик веранды. Как-никак душно.
Я вспомнил фильм про геройский подвиг «Варяга», который видел в летнем кинотеатре. Там рослые парни-матросы в дыму и огне тушили пожар, подносили тяжеленные снаряды к пушкам и бились с огромной эскадрой противника.
Неужели среди них был и Николай Григорьевич — этот маленький старичок с короткими мозолистыми пальцами? Конечно, тогда он тоже был молодой. Как-то не верилось!
А сколько ему еще довелось хлебнуть горя в японском плену, пока с такими же, как и он, матросами не вернулся на родину?..
И вот живой «осколочек» этой героической трагедии запросто пьет чай вместе с нами, пацанами, такими далекими от всех войн и бурь…
Через столько лет…
Перед нами была сама История.
О многом хотелось расспросить. Но я почему-то брякнул:
— А что на конце ленточки нарисовано? — и обомлел от собственной дурости.
Николай Григорьевич, однако, добродушно усмехнулся в седенькие усы.
— Был, значит, знак такой, «ер» назывался. Отменили его, как лишний, после семнадцатого года. Ничего, — продолжал он. — Наши моряки в Отечественную без него не хуже воевали, чем мы на «Варяге». Так что не в знаках, брат, дело. Верно, Андреич? — обратился старичок к отцу, вдруг озорно подмигнув.
— А… а в чем дело? — вздохнул я.
— У отца спроси, он фашистов бил, — уже серьезно ответил старик.
А отец сказал негромко, задумчиво:
— Надо родину свою крепко любить, тогда с любым врагом, с любым горем справиться можно. — И вдруг предложил: — Может, песню про «Варяга» споем? А, ребята, поддержите? А ну-ка, запевай, — обратился отец ко мне.
Я нерешительно начал:
Акрам и Рахмат звонкими голосами поддержали: