По румынской земле идет человек, испытавший все муки войны, и он не вернется домой до тех пор, пока народам Европы не будет открыт путь мира, труда и свободы.
Румыния, 1944
НА ВЕНГЕРСКОЙ РАВНИНЕ
Три дня наша дивизия дралась на узкой дороге, вымощенной камнем, и, выбив врага из двух венгерских городков, продвигалась на север по тяжелой и липкой грязи, порой под проливным дождем.
Далеко позади остались Трансильванские Альпы с их крутыми, скалистыми обрывами, головокружительными поворотами и подъемами, непрестанными снегопадами, минированными перевалами, потребовавшими нечеловеческой выносливости. На равнине дивизия столкнулась с иными трудностями. Нашим воинам пришлось идти по безбрежной земляной глади — ни бугорков, ни лесов, ни оврагов. Человек, идущий по дороге, виден далеко-далеко, насколько хватает зоркий глаз.
И здесь, на Венгерской равнине, наши воины шли с боями днем и ночью. Дивизия, о которой я пишу, двигалась, как и вся армия, в осеннее дождливое время, когда поля превратились в болота, а проселки и тропы оказались труднопроходимыми. И успех сражений опять-таки зависел не только от воинского мастерства офицеров и солдат, но и от их выносливости. За последние дни дивизия дралась на дороге, и это было для нее своеобразным отдыхом. Но вот полковник опять повел своих воинов по полям, где еще желтели скирды кукурузы, где в наполненных мутной водой воронках от снарядов и бомб плавали тыквы. В этом месте дорога поворачивала на северо-запад, и полковник хотел за ночь срезать угол, чтобы оказаться в тылу вражеской обороны, которая здесь концентрировалась в одиноких венгерских хуторах.
Но не так-то легко пройти полями под дождем, в кромешной тьме по грязи провезти артиллерию и снаряды или даже пронести легкое вооружение. Полковник сначала, раздумывая, ходил по пустой избе, потом принял решение и поручил обходный маневр третьему батальону капитана Сергея Панюшкина.
— Ну, как ваши люди? — спросил он у Панюшкина.
— Люди поужинали, — ответил капитан, — и легли спать.
— Где же они спят? — удивился полковник.
— На кукурузе и пепле им мягко, а дождь — солдату не помеха, — усмехнулся Панюшкин. И только теперь все заметили, что сам он весь промок.
— Ну, вот и хорошо, в полночь побудишь и — в путь-дорогу. До рассвета выйти к шоссе.
Панюшкин вернулся в батальон в том обычном возбуждении, какое бывает у человека перед боем. Хоть воевал он уже четвертый год, был в памятные дни и под Москвой, и под Орлом, и на Днепре, и под Уманью, прошел весь путь от Ясс до подступов к Будапешту, дважды был ранен и привык жить под огнем, — предстоящий путь казался ему очень трудным.
Низкие тучи нависли над землей. На дороге рвались вражеские снаряды, и огонь освещал лошадей и повозки, на которых, обнявшись под плащ-палаткой, спали пулеметчики. Панюшкин всех знал в батальоне, не раз эти люди спасали его от смерти, и дружба, крепившаяся в походах, поддерживала его в самые тяжкие минуты. В ту дождливую ночь на чужой земле, под чужим небом он чувствовал себя в батальоне, как в родной семье.
Панюшкин вырос под Краснодаром, в батальоне его звали казаком, но в станице своей он был учителем. Он пошел в пехоту и никогда еще не жалел об этом. Панюшкин понимал, что на долю пехоты выпадают самые трудные дела. Но на нашей земле немало людей, которые не любят легких дел, и ими-то он и гордился.
Он послал вестового найти среди спящих взводного минеров-разведчиков старшего сержанта Константина Филиппова. Этот маленький белобрысый паренек, юркий, подвижной, должен был со своими людьми пройти по полям и, если надо будет, проложить дорогу батальону. Вскоре Филиппов ушел с сумкой, лопатой и длинным щупом. К полуночи он вернулся к Панюшкину и, прежде чем доложить, лопатой сгребал грязь с шинели, сапог и даже с рукавов и рук. До ближайшего хутора можно идти, а дальше пошел Малашенко. Это тоже минер. Филиппов помыл руки в лужице и присел, чтобы закурить.
— Мин нет на полях, — сказал он.
Тогда Панюшкин поднял батальон и повел его к хутору. Пушки и пулеметы тащили на руках, проваливались в грязь, падали и вновь поднимались. Враг усиливал артиллерийский обстрел, и тогда казалось, что их обнаружили. Панюшкин приказывал всем ложиться и сам прижимался к мокрой и топкой земле. Но люди не жаловались на свою судьбу: они завоевывали победу, и она казалась близкой, как огонек во тьме. Потом они вновь поднимались и шли, с трудом передвигая ногами, отяжелевшими от прилипшей грязи, подталкивая плечами, руками, даже головами пушки и пулеметы, минометы и телеги с патронными и снарядными ящиками. Они промокли настолько, что уже перестали замечать, усиливался или стихал дождь. В полосе наибольшего обстрела люди ползли, цепляясь за комья грязи, подталкивая свои отяжелевшие тела, напрягая до предела свои сердца и нервы. Панюшкин подбадривал их только одной фразой: «До рассвета надо быть на шоссе». И люди поторапливали друг друга, поддерживали скользивших по грязи, держались за руки и двигались в полном молчании.