Мальков нашел его у холма — он лежал и что-то шептал. Мальков приложил ухо к его губам, но ничего не мог разобрать. Его подняли, отчего Прохоров застонал. В землянке в лесу врач обнаружил три тяжелых ранения у Прохорова: в плечо, в ногу и живот. Очевидно, на холме он дрался, уже будучи раненным, но, может быть, он этого не заметил?
Уже после того как враг был уничтожен и полк двинулся дальше, в землянку забежал и лейтенант Лабода. Пот стекал с его лица, и он сбросил с себя тулуп.
— Теперь быстро пойдем, — сказал он, — теперь он бежит, не озирается, — добавил он о немцах, как всегда, называя их в единственном числе. — Что у вас здесь? — и повернулся к дощатым нарам, где лежал Прохоров.
Прохоров открыл глаза и узнал Лабоду, потом с усилием поднял руку. Лабода, встав на колени, зажал ее в своих жестких ладонях. Он передал ему и исход боя, но Прохоров опять закрыл глаза и не слушал его. Он уже пребывал в том мире забывчивости, бреда и тумана, который закрыл перед ним все окружающее. На одно мгновение он вновь очнулся, но взгляд его был устремлен куда-то вдаль. Он будто хотел, но не мог сосредоточиться и понять, о какой реке ему напоминал Лабода и кого надо было отбить. Прохоров повернулся, словно пытаясь узнать всех собравшихся в землянке.
— Лежите спокойно, — предложил ему доктор.
— Позовите оттуда ее, — сказал Прохоров.
— Кого? — спросил Лабода, но Прохоров уже не мог ему ответить — он опять впал в беспамятство.
Ночью он очнулся, и его обостренная память восстанавливала с последовательностью и тщательностью все детали боя, как и при каких обстоятельствах он был ранен. Прохоров вспомнил о любимых людях, о приволжской деревне, где он вырос, о Ленинграде, где он учился и потом, став агрономом, не раз приезжал. Он возвращался к лугам, куда с ребятишками водил коней в ночное, к садам и полям, которые он выращивал. Доктор требовал, чтобы он молчал, но, должно быть, Прохоров хотел поделиться всем, чем была полна его душа, — люди, окружавшие его, казались ему теперь самыми родными и близкими, и он не хотел скрывать это, хоть по природе он был человеком сдержанным.
Пришел вестовой и доложил лейтенанту, что полковая артиллерия уже потянулась вперед, но Прохоров уже казался безучастным ко всему, что происходило вокруг него. Он едва улавливал и воспринимал весь простиравшийся за гранью его душевных переживаний мир с его пламенем пожаров, обстрелом, атаками и контратаками. Он ко всему прислушивался, как человек, достигший цели после большого и сложного пути. Разве он не сделал все, что мог, чтобы освободить эту землю?
Только теперь до него дошел смысл того события, во имя которого он отдал свою жизнь.
— Напишите там, что и как, чтобы знали — отец, мать, сестра, — Прохоров закрыл глаза и что-то зашептал, и Лабода приложил ухо к его губам.
Прохоров позвал своих автоматчиков.
— Где они? — спросил он.
— Вот, вот, — показал Лабода и заставил всех наклониться. Но Прохоров уже закрыл глаза. Порой казалось, что он задыхается, потому что он глотал воздух с жадностью, будто боясь, что не успеет надышаться. Очнувшись на мгновение, он прошептал: «Хорошие вы все ребята», потом он глубоко, будто освобождаясь от давящей тяжести, вздохнул, и по вздрогнувшей губе уже престарелого доктора, по его печальным глазам все поняли, что сержант Александр Прохоров умер.
Три сапера, взяв лопаты, вышли в лес. В землянке тянулась тихая ночь. Откуда-то из глубины леса донесся треск сучьев — может быть, это ветер свалил израненную боем пихту. Но жизнь леса не нарушалась — уже выбивались из-под земли молодые ели и дубы, им не страшен будет ветер, — они растут и поднимаются, обретают жизненные корни под его жестокими порывами.
Лабода вышел в лес и вскоре вернулся. На рассвете они похоронили Александра Прохорова. Над могилой его Лабода очень тихо, больше себе, чем бойцам, произнес то, что ощущали все — победа над врагом требует мужественных подвигов и жертв. Вечная слава будет уносить к потомкам, к детям нашим и внукам, в далекое будущее, в столетия — имена тех, кто пал в борьбе за свободу.