Лейтенант Бредли смущен, он даже спрашивает у директора:
— Как же вы это допускаете?
Но его друг, лейтенант Скуби, успокаивает его:
— Вы разве видите это впервые? Плохо вы еще знаете Японию. Так всюду, лейтенант!
Как они попали сюда? Почему дети все еще продолжают обогащать владык дзайбацу? Не раз за последние десятилетия мир возмущался феодальными, средневековыми условиями труда на японских фабриках. Теперь американцы относят это за счет «тайн японской психики». Они будто бы иначе не могут жить, у японцев будто бы дети привыкли трудиться. Между тем дети с восьми лет идут на фабрики не из любви к Курати и не по привычке. Этих детей просто продают хозяину на десять лет. Курати не хотел бы называть это столь грубо — «куплей»: он ведь заключил «контракт» с родными. Они подписали его по доброй воле, никто их не принуждал. Никто. Впрочем, была одна сила — голод. Но Курати о ней умалчивает.
Пользуясь детским трудом, фирма «Канэбо» могла до войны легко конкурировать с любой американской или английской фирмой и может сейчас по дешевым ценам отправлять свои ткани в Америку. Нет, Курати Сирао не прослывет банкротом. Он сведет концы с концами…
— Как вы живете? — спрашиваем мы у детишек.
Они обступают нас тесным кольцом и, перебивая друг друга, отвечают:
— Мы сейчас не должны говорить. Но вот приходите к нам вечером туда… — И они показывают на приземистый продолговатый дом, где Курати оборудовал для них жилье.
Теперь и американцы заинтересовались. Я даже замечаю в них кое-какие перемены: они все чаще молчат, задумываются, — неужели они впервые сталкиваются с действительностью? Они говорят, что тоже хотели бы посмотреть, как живут эти детишки и те девушки, которые, стоя по колено в воде, перебирают холст в чанах.
Нас ведут в бараки, которые занимают почти всю улицу. Бараки разделены подвижными стенками — «сьодзи», образующими квадратные комнаты: пять метров в ширину и шесть метров в длину. Полы комнат покрыты циновками. Больше абсолютно ничего в них нет. Даже учитывая полный отказ японцев от мебели, от кроватей и гардеробов, столов и стульев, поражаешься, что в этих общих комнатах девушки и дети лишены самых элементарных и необходимых, даже с японской точки зрения, вещей. У них нет кимоно или какого бы то ни было праздничного платья. Они еще не заработали: ведь они трудятся только три года. Но они не собираются покупать себе кимоно, даже если у них и будут деньги. Теперь в Осака уже не носят кимоно. К тому же в деревне семья голодает и ждет помощи. Так рассуждает мальчик двенадцати лет — Томаси.
В каждой комнате — их размер почти одинаков — живут двадцать пять девушек. Они спят, как и все японцы, на полу. Но не на тюфяках, а просто на циновках, прижавшись друг к другу. У них есть подушечки и старенькие ватные спальные кимоно. Их выдает фабрика. Дети спят на широком и тонком ковре, покрывающем циновки. У них нет ни одеял, ни белья. Они полагают, что все это будет лет через десять. Пока же они живут надеждами.
В пять часов утра рабочих поднимают. Они должны до ухода на фабрику вычистить кимоно, сдать их надсмотрщику — это их безраздельный властелин, — убрать свою комнату, зайти за маленькой мисочкой жидкого супа из морской травы, которая выдается им на день. Рис — конечно, не первосортный и даже не второсортный, потому что лучший рис всегда сдается помещику или священнику храма, — они получают раз в неделю.
В шесть часов утра начинается трудовой день. К вечеру рабочие вновь собираются в своих бараках. Они лежат на полу усталые, молчаливые. Иногда надсмотрщик позволяет им покинуть двор фабрики, — это бывает примерно раз в две недели. Тогда они идут в ближайший парк или просто на улицу кинотеатров. Есть такая улица в Осака. Там демонстрируются главным образом американские фильмы, но девушки довольствуются лишь картинками на витринах. Они не могут ходить в кинотеатр; две иены за вход — это для них слишком дорого.
Девушки мечтают о каких-то лучших днях. Должны же они когда-нибудь наступить, люди не могут так долго жить.