Оркестр состоит из старых японских инструментов — сямисяне. Хор поет такими же утробными голосами. Он рассказывает зрителю о том, что переживает и думает в это мгновение актер, или, вернее, герой трагедии. Роли женщин играют только мужчины.
Мы уходим за кулисы, чтобы посмотреть, как крупнейшие актеры Японии гримируются, одеваются, как пожилые люди превращаются в молоденьких гейш.
Меня сопровождал театральный режиссер. Он заглянул в уборную актера и, убедившись, что никому не помешает, снял башмаки и вошел. Там перед зеркалом подушечка, на которой сидит, поджав под себя ноги, артист, а сбоку — столик с письменными принадлежностями и столик с гримом. Актеры гримируются так, что их грим похож на маски.
В театре Кабуки грим доведен до высокого искусства, и здесь больше, чем где бы то ни было, грим-маска вводит нас в мир театральных условностей. По гриму, по его цвету и формам, даже по отдельным черточкам маски зритель угадывает характер героя, его наклонности, его место в театральном действии.
Актера одевают. Он стоит абсолютно неподвижно. На ноги надевают старинные гэта — деревянную обувь; подают кимоно, повязывают поверх него широкий пояс-оби; накладывают на лицо толстый слой грима; надевают на лысую голову роскошный парик — старинную женскую прическу. Двое слуг покрывают гримом продолговатые, жилистые, старческие руки, постепенно превращая их в белоснежные руки юной девушки.
На сцене актер изображает молодую красавицу, дочь князя, который погиб на войне. На ней хочет жениться феодал, с которым этот князь дрался и от руки которого он погиб. Мать девушки, старуха княгиня, не хочет отдавать свою дочь за того, кто убил ее отца. Но дочь любит феодала, и любовь примиряет мать. Она становится перед феодалом на колени и застывает в такой позе на десять минут. Как известно, в театре это целая вечность.
Десять минут хор и оркестр «помогают» нам осознать, какими сложными путями дошла эта гордая старуха до тяжелого для нее смирения. Повторяю: хор поет так, как теперь уже в Японии не поют, — какими-то неестественными голосами. Но весь зал захвачен развивающейся на сцене трагедией. Люди плачут, взволнованные игрой актеров, жесты, мимика, движения которых выверены и очерчены математически точно.
И десять минут уже не кажутся нам вечностью.
Потом старуха мать встает, и на сцену выбегают двое в черных кимоно, поправляют на ней платье, убирают подушечки, на которых она стояла на коленях, переносят эти подушечки поближе к феодалу, передвигают боковую часть сцены, превращая обычную комнату в сад. Все это делается на глазах у зрителя, который к этому привык.
Когда я спросил у моего соседа, кто это, он мне ответил:
— На них не надо обращать внимания, их нет на сцене.
Зритель серьезно убежден, что их нет на сцене, хотя к ним присоединяются еще трое, тоже в черных кимоно и в черных масках. Они помогают превратить комнату в сад. Эти актеры, которых называют невидимками, для того и носят маски, чтобы лица их никого не смущали. Зритель не должен замечать, как они поправляют костюм героя или дают ему глоток воды, когда он закашляет, как они перетаскивают декорации.
Но я не могу не следить за ними и вижу, как их руки создают на сцене сад. Я все время слежу именно за этими людьми в черных масках.
В тот день спектакль в театре Кабуки заканчивался маленькой пьесой, посвященной истории скульптора, который, полюбив гейшу, создал ее прототип из дерева. Своей любовью скульптор вдохнул жизнь в мертвую деревянную куклу, и она ожила.
Мы видим актера на сцене в полной неподвижности. Пока это только деревянная скульптура. Его мертвая неподвижность захватывает и нас. Мы поражаемся умению владеть своим телом и лицом. Потом актер оживает и под музыку сямисяне начинает танцевать старинный японский танец, почти целиком заимствованный из средневекового театра «Но». Этот танец нам кажется наивным и даже неграциозным. Но он требует большого искусства — танец построен на угловатых, чрезвычайно скупых жестах, поворотах головы, наклонах тела.
Скульптор передает актеру, играющему гейшу, зеркало, что по японским понятиям означает душу женщины. И фигура становится на наших глазах кокетливой, лукавой, нежной. Актер ведет зрителей по сложному лабиринту своего искусства, все аплодируют ему, и мы не можем не присоединиться.