Хозяин цирка — Агити Томпо. Он почти не появляется здесь: его директор наблюдает за жизнью девушек, учит их музыке и танцам.
Девушки просят нас зайти к ним. Они хотят пожаловаться: им кажется, что теперь наступили иные времена, а им приходится перед вечером ходить у храма и собирать милостыню. Хозяин не кормит их и не дает денег. Как им поступить?
— За что же он вас так наказывает?
Тихиро — так зовут молодую актрису — признается, что она очень часто падает на арене и за это ее не кормят.
— Но у нас уже нет сил, — говорит она, — мы ведь нищенствуем. Агити, хозяин, купил меня за три месяца до окончания войны. У меня нет матери. Отец второй раз женился, но он очень беден. Агити уплатил моему отцу две тысячи иен, и я должна трудиться день и ночь. После представлений мы занимаемся тяжелым физическим трудом. Мы хотели убежать отсюда, — мои подруги тоже куплены у родителей, — но директор караулит нас. Он прячет наши кимоно, не дает есть.
— Почему же вы не обратитесь в полицию? Ведь теперь нельзя покупать людей, — говорю я им.
— Конечно, мы туда ходили, но у Агити в полиции свои люди. К тому же по ночам здесь собираются чины полиции, пьют, и мы должны быть с ними. Да, это невыносимо. Но мы не знаем, куда идти.
— Где же Агити?
— Теперь он в храме. Днем он всегда там. Его уважает священник. Но мы его ненавидим. Неужели мы никогда не сможем уйти отсюда?
Издали мы наблюдаем за жизнью синтоистского храма. Монахи в белых кимоно встречают всех, кланяясь до земли. Священник наблюдает за ними с видом хозяина. «Царствовать ясно, как солнце и луна», — вспоминаю я надпись над входом в дом Такахара Иоситада. Долго ли еще он будет проповедовать теорию единой семьи, божественности императора и бессмертности синто — культа избранного народа Ямато? Может быть, и сюда когда-нибудь проникнет свежий ветер?
Почему-то в храме мне вспомнился рассказ японского журналиста Судзуки Томин. Он ездил вместе со своими друзьями — Сакине Эцуро и Ниидзима Сигеро — в город Ямада. Там они выступали с лекциями о демократизации Японии. Их слушали, затаив дыхание. Тогда к ним подошли три женщины. Они признались, что бежали из публичного дома. Судзуки записал их имена: Хирано Эцу, Аказава Кими, Такебаяси Анэ.
Их продали хозяину публичного дома в городе Ямада. Они не желали туда идти. Но их отцы спросили, хотят ли они ждать голодной смерти или жить в роскошном публичном доме. Девушки не успели даже ответить, как агент-посредник, ищущий в деревнях красивых девушек для публичных домов, предъявил им контракт. Нет ничего более страшного для девушек, прибывших в публичный дом, чем слово «контракт». И это произошло как раз в те дни, когда в Японии так восторгались мудростью генерала Макартура, который запретил куплю и продажу людей!
Три девушки попали в публичный дом и вскоре захотели покинуть его. Но их отцы и матери оказались в еще более бедственном положении, так как помещик взял у них весь урожай — это его право. Хозяин публичного дома послал бедным крестьянам аванс в счет будущих заработков их дочерей. Но девушки все же не хотели больше оставаться в публичном доме. Они просили вернуть их домой. Хозяин отказал им в этом — у него был «контракт». Девушки обратились в полицию, но и там им не помогли. Судзуки хотел помочь им, но оказалось, что начальник полиции до сих пор получает процент с доходов в публичном доме.
И Судзуки не мог убедить полицию, что девушек надо отпустить.
— А верно ли, что в Киото до сих пор еще две тысячи публичных домов? — спросил я у переводчика-японца.
— Здесь есть даже ассоциация публичных домов, — ответил он. — Вы можете побывать у президента этой ассоциации. Он считается одним из самых влиятельных и почтенных людей в Киото.
У большого дома с яркими огнями нас встретил автомобиль Эмпи. Американский солдат, проверив пропуск у приехавшего с нами офицера, пропустил всех в дом.
В вестибюле к нам вышел маленький, юркий японец и пригласил в кабинет президента ассоциации чайных домиков.
Тучный высокий господин с гладко выбритым лицом, в манишке и в черном галстуке, с полным безразличием протянул всем руку.
Он не нуждался в популярности, и наш приезд его не радовал. На его большом письменном столе лежали какие-то бумаги, напечатанные на пишущей машинке, в стороне — две стопки книг, деловой календарь с пометками о предстоящих встречах или о каких-то сделках, пачка утренних газет, два телефона и, наконец, маленький письменный прибор, отделанный в японском стиле.