Врагам пришлось искать Киржнера почти две недели. И теперь их огонь приближался к его наблюдательному посту. Что ж, все-таки к утру можно будет напомнить о себе — все вражеские огневые позиции были нанесены на карту Киржнера.
Семен Киржнер издали увидел крепкое дерево, он побежал туда. Но в это время где-то совсем близко разорвалась мина. И осколок ее попал в артиллериста. Он начал кружиться, словно потерял точку опоры. К нему подбежал связист Андрей Величко. Подхватил его на руки: Киржнер, как всегда, смотрел на мир спокойными и ясными глазами. Он прошептал: «Я ранен…» Величко показалось, что младший лейтенант произнес эту фразу каким-то виноватым голосом.
Величко ответил:
— Ничего, ничего… Ложитесь ко мне на руки…
Киржнер опустился на землю, сказал: «Машину, машину…»
Величко уже смотрел — нет ли поблизости санитаров, но потом решил нести его на руках. Киржнер взглянул на молодого связиста и тихо сказал: «Я умираю, карты у меня».
Но уже бежали артиллеристы, они понесли Киржнера к орудиям. По очереди подходили к своему легендарному наблюдателю, прикладывали ухо к его сердцу: Киржнер был мертв. Артиллеристы молчали, им не хотелось верить, что этот отважный, не знавший страха человек не сможет указать им точный ориентир для поражения врага. Киржнер был очень дорог им всем, его любили и за знания, и за артиллерийский талант, и за смелость, и душевность.
Его положили на шинели. Теперь нужно было сообщить командиру — капитану Михаилу Лушникову. Никто не решался идти. Это слишком горькая весть. Как воспримет ее командир?
Лушников пришел и сразу остановился. Так простоял в каком-то оцепенении, пока его не позвали артиллеристы. «Надо хоронить», — сказал он. Лушников разгладил измятую карту, найденную у Киржнера, подсчитал огневые точки противника.
— Мы похороним его как настоящего артиллериста и отважного советского воина… С салютом… как подобает.
Потом он собрал командиров орудий и батарей, каждому дал все расчеты, начатые еще Киржнером. Он лежал тут же, за блиндажом, но все еще продолжал действовать, уничтожать вражеские гнезда, его наблюдения переводились уже на язык огня. Даже мертвый Киржнер нес поражение врагу.
На рассвете артиллеристы хоронили младшего лейтенанта Семена Киржнера. Встав у открытой могилы, Лушников сказал, что за все придется фашистам расплачиваться… Но за кровь Киржнера они должны заплатить сейчас же, сию минуту, сторицей…
— В память нашего друга, — сказал командир, — все орудия дают троекратный орудийный салют. Но это должен быть боевой салют, ни один снаряд не будет выпущен впустую. Вот сам Киржнер дает нам команду… Этим салютом мы должны уничтожить все минометы и артиллерийские точки, нанесенные на карте. Понятно?
Его голос дрогнул, и все ответили: «Ясно!» Потом молча зарыли могилу. Лушников сказал: «Пора!» Люди встали у орудий. Теперь артиллеристы напрягали все свое умение, все свои знания и опыт, чтобы снаряды попали в цель. Это были пристрелянные ориентиры и цели. Киржнер аккуратно прокорректировал их. Раздался троекратный оглушительный залп со всех орудий по вражеским батареям, минометам, окопам. И новый наблюдатель уже доносил о взорванных блиндажах, об уничтоженных орудиях, о фашистах, взлетевших в воздух.
Но капитан Лушников не успокаивался. Он кричал: «Огонь, огонь!» Салют превратился в канонаду. Гитлеровцы бежали, а «салют» Киржнера не стихал. Вражеские окопы, орудия, машины, люди уже смешались с землей, а артиллеристы посылали снаряд за снарядом, нащупывая новые цели, перенесли огонь к пригоркам, дорогам, били по резервам.