И без промедления, без паузы, уловив этот момент, перейти в контрнаступление и бить, бить до тех пор, пока враг начнет бежать, бросая все на своем пути.
Так это и произошло под Москвой.
В этот день я провел сорок пять минут в батарее, которая вместе с тысячами других орудий участвовала в артиллерийской подготовке наступления.
В седьмом часу утра или точнее — в ноль шесть часов пятнадцать минут — раздался пушечный выстрел, возвестивший о начале артиллерийского наступления, о начале наступательных операций наших войск. Эта минута была долгожданной, потому что люди дни и ночи готовились к ней, жили только ею и думали о ней, как о самом важном и значительном в их жизни на фронте.
За пушечным выстрелом последовал другой, отдаленный, словно это был не выстрел, а только эхо, отзвук первого, потом вступили в действие дальнобойные орудия, стоявшие позади наших пехотных и танковых войск, подошедших уже к исходным позициям. Вместе с зарей восходящего дня над землей, над лесами, над узенькой речкой взметнулись тысячи снарядов, заговорил грозный, не знающий пощады и милости, страшный и уничтожающий язык артиллерии.
Для человека, наблюдающего действие одной батареи, порой кажется удивительным, с какой точностью совпадают залпы орудий, находящихся поблизости или вот у этого бугорка, с залпами орудий или пушек, которые отстоят отсюда на десять километров и даже дальше, за тем лесом, который едва чернеет на горизонте. Будто есть где-то единый и невидимый дирижер, чей взмах палочки направляет знание и энергию командира вот этой батареи или волю и страсть ближайшего орудийного расчета — наводчика Михаила Карасевского, заряжающего Василия Кириллова, установщика трубки Александра Беликова и ящичного Ивана Величко. Теперь жизнь этих молодых людей целиком подчинена единой мысли: попасть во врагов. Впрочем, об этом уже позаботился командир батареи Павел Лаптев. Он сам ходил в боевую разведку, сам подсчитывал и намечал на карте огневые гнезда врага, создал своеобразную схему расположения блиндажей с точным указанием их назначения, вероятной крепости, вычертил вражеские линии связи. Все измерил, рассчитал, продумал.
Линия обороны на этом участке тянулась вдоль опушки леса, выходила к заснеженному оврагу, пересекала его, затем спускалась к низине и снова впадала в лес, потом перерезала холмик, где были построены укрепленные гнезда. Лаптев знал об этом, но больше всего он изучил тот клочок земли, который лежал перед ним, клочок оврага, на краю которого видны были проволочные заграждения. За ними, за этими заграждениями, были вражеские блиндажи, их орудия, минометы, пулеметы, хорошо сооруженные укрепления, крепкие бревенчатые накаты. Теперь все это предстояло ему, артиллеристу Павлу Лаптеву, его орудиям, — подавить, уничтожить, смешать с землей.
Ночью поползли к проволочным заграждениям наши пехотинцы. Они легли здесь и ждали притаившись, ждали этой минуты, когда раздастся пушечный выстрел и наша артиллерия начнет наступать, смешивая с землей все то, что лежало впереди. А там был он, как бойцы называют фашиста. Он там уже успел окопаться, укрепиться, чинил расправу над советскими людьми. И не знал, не догадывался, какой страшный удар готовят наши войска — в тылу фронта, в необычайной тайне.
Тысячи людей готовились к этому контрудару. Не только артиллеристы и пехотинцы, но и летчики, и танкисты, и саперы, и повара, и подвозчики снарядов, и те лыжные отряды, которые проникли в тыл врага и ждали — в лесах, в укрытиях — условного сигнала.
И вот наступление началось. В действие вступила артиллерия. Каждое орудие, каждая батарея знали свою цель, свою задачу, готовились к ним. Четыре раза проверялись эти цели для всех батарей. Во-первых, были нанесены на карту огневые точки — орудия, пулеметы, минометы — фашистов. Это казалось недостаточным, и воздушная разведка дополняла аэрофотосъемкой недостававшие наблюдения. Труд летчиков оказался очень ценным, их пленку расшифровывали, уточняли, изучали. Потом еще раз решили проверить себя и послали в тыл самых опытных разведчиков. Сотни таких, как Сергей Рагозин, который три дня и три ночи лежал в узкой яме, наспех вырытой им ночью, в яме под носом у немецких укреплений.