Представьте себе — лежит человек семьдесят два часа, питается только ночью, а днем сосет сухари, лежит один лицом к лицу с врагами и наблюдает. Он наблюдает и записывает, наблюдает и отмечает. Вся его жизнь, все страсти и мечты, желания, мысли, знания — все, что он приобрел за двадцать три года, ему пришлось подчинить только одному: наблюдению. Рагозин вернулся усталый, но счастливый, никем не замеченный, но все увидевший, спокойный, но многое переживший и передумавший. И во всех батареях, так же как и у Павла Лаптева, уходили в тыл к врагу такие бесстрашные разведчики, как Сергей Рагозин. И на картах появлялись новые черные треугольнички, квадратики, кружки. Казалось, командир батареи достиг самого главного для артиллерийского наступления — точных знаний врага. Но Лаптев все же сидел от зари до зари у стереотрубы на своем наблюдательном пункте, потом сам пошел в разведку и только после всего этого донес, что орудия готовы к наступлению.
И по автомобильным дорогам с наступлением темноты — ночами, все время только ночами — двигались колонны грузовиков мимо застывших силуэтов регулировщиков, мимо деревень, шли колонны, нагруженные снарядами, авиационными бомбами, минами, патронами, бензином, хлебом, консервами и маслом, — всем, что необходимо для наступательных операций большой армии.
Артиллерийская подготовка была проведена с величайшей тщательностью, точностью и организованностью. Вот почему сорок пять минут артиллерийского наступления дали такой исключительный результат. На всех орудиях знали, так же как и у Павла Лаптева, что до двадцатой минуты все бьют по огневым гнездам врага. Двадцать минут наша артиллерия смешивала с землей, взрывала, уничтожала орудия, минометы и пулеметы врага вместе с теми, кто сидел около них, или спал, или только что проснулся, или пил чай, или готовился ко сну. На двадцать первой минуте наша артиллерия перенесла свой огонь на штабы. Они все были разведаны с помощью партизан Подмосковья, нанесены на карту и прокорректированы. И при свете поднимающегося солнца можно было наблюдать, как опрометью бежали по заснеженной дороге, бежали на запад из деревенек и блиндажей полуодетые офицеры из штабов. На тридцатой минуте наша артиллерия начала громить узлы телеграфной и телефонной связи, радиостанций, линии проводов, — и они были разведаны и нанесены на карту. И, наконец, массированный удар по коммуникациям, по дорогам, по тылам. Это уже вступили в свои права наши дальнобойные орудия. И только на сорок пятой минуте умолк последний орудийный залп с батарей старшего лейтенанта Павла Лаптева и наступили секунды страшной тишины, какая, очевидно, бывает после долгого землетрясения и все разрушающих извержений вулкана.
Но тишину эту нарушили наши пехотинцы, танкисты, минометчики. Они двинулись в атаку в районе Яхромы, Крюкова, Кубинки, Клина, Солнечногорска, Тулы — словом, на том огромном полукольце, которое так и не удалось врагам замкнуть, загнуть, закрыть под Москвой.
Западный фронт, 8 декабря 1941
НОВЫЙ ИЕРУСАЛИМ
В тот день, когда оккупанты отступили из Истры, они сожгли город и взорвали старинный русский монастырь, являющийся величайшим памятником архитектуры, известный под названием Нового Иерусалима. Всю ночь горел город, пламя застилало горизонт, огромное зарево, то ослабевая, то вновь разрастаясь, отражалось багровой полосой в ночном небе. Они двигались от дома к дому, эти тупые фашистские звери, обливали крыши керосином, не давая людям спасти даже вещи. На рассвете мы приехали в Истру, — но города уже не было, не осталось ни одного дома, мы увидели ровную поляну, заснеженную, кое-где изуродованную бомбами. Оккупанты истребили город, сровняли его с землей. Они запрещали тушить пожары, — всех приближавшихся к горящим домам фашисты расстреливали.
На широкой площади, где был садик, собирались люди из леса, из ближних деревень. Им не хотелось покидать родной город, от которого, в сущности, не осталось и следа. Женщины плакали, наши красноармейцы останавливались у площади, утешали разоренных и обездоленных людей.
Взрыв уничтожил купола и стены монастыря, рассыпались тончайшие изразцы, и в воздух полетели осколки фресок, мировой культуре был нанесен жестокий удар.
Ново-Иерусалимский монастырь принадлежит к числу крупнейших сооружений XVII века. Он построен на горе, — подъезжая к Истре, еще издали можно было видеть его купола. Монастырь с точностью воспроизводит знаменитый храм в Иерусалиме. Над сооружением Ново-Иерусалимского монастыря трудились целые поколения русских людей. Два знаменитых архитектора, чьи имена связаны с самыми монументальными дворцами и ансамблями России — Растрелли и Казаков, — принимали участие в восстановлении его после пожара в 1726 году. Ново-Иерусалимский монастырь занимал особое место в мировой архитектуре и долгое время был местом тщательного исследования, паломничества искусствоведов.