Надо ли говорить, что после столь авторитетного просветительского урока я изменил свое мнение и по поводу пьесы (даже написал о ней короткую рецензию в училищной многотиражке), и, что самое главное, по поводу автора. Когда его пригласили к нам на кафедру для дежурного какого-то выступления, я смотрел на тогда еще майора Пинчука почти что с придыханием. Между тем он оказался очень простецким и веселым мужиком. Не надувая щек, не менторствуя и не глядя на нас, желторотых курсачей, свысока, Аркадий Федорович доступно и живописно рассказал нам о будущей журналистской жизни и службе.
Короче, очень мне понравился старший коллега, и я просто навязался на дружбу с ним, а он, вечно занятой, перепоручил меня своему боевому помощнику Владимиру Житаренко. И все курсантские годы они оба возились с моими жалкими опусами, пристраивая некоторые из них даже в «Красной звезде».
Пинчук был выходцем из окружной газеты «Слава Родины». На его место пришел капитан Андрей Захаренко. И это был круг моих кумиров: Пинчук, Захаренко, Житаренко. Потом жизнь нас разлучила на долгие годы. Вспоминал я о Пинчуке, лишь когда встречал его новые книги, пьесы, кинофильмы. А надо сказать, что семидесятые годы были для этого быстрорастущего писателя очень плодотворными, и вскоре он стал едва ли не самым признанным лидером в военно-патриотической тематике. Обо мне же Аркадий Фёдорович забыл напрочь. В этом я убедился, когда в восьмидесятом пришел работать в «Красную звезду», где уже трудились и Захаренко, и Житаренко. Пинчук тогда «посткорил» по Ленинградскому военному округу. В очередной его приезд в столицу представляюсь ему и вижу – в упор не помнит. И так мне обидно стало: вот она, черная неблагодарность кумира. Фёдоровичу о моих переживаниях стало известно от Володи Житаренко.
- Прости, – говорит, – меня, старого дурака. Но за четверть века знаешь, сколько военных журналистов через мои руки прошло, не мудрено и забыть кого-то. И давай сегодня выпьем по сто граммов за мировую.
Прихватив Житаренко, мы поехали ко мне домой (жена с детьми как раз отбыли на Украину). Со спиртным у нас был порядок полный – пять бутылок водки, – а закусь составляла лишь быстро сварганенная Володей яишенка, на которую Житаренко одолжил у Пинчука десяток яиц. В Ленинграде тогда наблюдалась напряженка с этим продуктом, и Аркадий Федорович по просьбе жены купил в столице аж целую сотню яиц.
За ночь мы уничтожили все спиртное, что неудивительно, все же трое здоровых мужиков выпивали. Удивительно другое: Пинчук увез на берега Невы только два десятка яиц. С тех пор у нас с Фёдоровичем яичная тема, была как бы смешным паролем. А что сроднило нас по-настоящему, так это светлая память о Володе Житаренко, которого оба мы любили по-настоящему. Когда я стал главным редактором журнала «Вестник ПВО», Пинчук деятельно помог мне в становлении постоянной литературной рубрики «Дальний гарнизон». Дал мне первому для публикации и свою повесть «Берлинская стена», привлек других военных писателей к сотрудничеству. Тогда же я впервые опубликовал интервью со старшим товарищем.
- Аркадий Фёдорович, как тебе удается так много писать?
- А я следую завету древних: ни дня без строчки.
- Но это же невозможно! Ведь в жизни много таких ситуаций, когда человек физически не в состоянии сесть за стол, чтобы написать эти самые несколько строчек.
- Все это глупости, Миша. Ты же при любых обстоятельствах находишь возможность умыться, почистить зубы, побриться. Некоторые успевают еще и зарядку сделать. А если еще на полчасика подняться раньше и на столько же позже лечь спать, то за это время, при определенных навыке и сноровке можно написать пять - семь страниц. Пустяк вроде бы. Но за месяц скапливается около 200 страниц – размер малой книжки. Ну, еще полтора месяца уйдет на ее доводку и столько же времени на переговоры с издательством. В результате получается три книжки в год. Но это в теории. На практике – одна книжка, потому что вмешиваются наша пресловутая лень и те самые твои обстоятельства. Но все же в год по книжке – это вполне реально.
…Когда мы оба стали пенсионерами, дружба наша словно бы приобрела второе дыхание. Мы регулярно переписывались и столь же регулярно перезванивались. Нечастые встречи в обеих русских столицах выливались для нас в нескончаемые беседы и литературные споры. У меня есть все книги Пинчука с дарственными надписями на каждой. Разумеется, и свои книги я дарил Фёдоровичу. И регулярно писал ему: «Еще только наполовину люд московский проголосовал «за Путина» (14 марта 2004 года – М.З.), а я уже благополучно закончил читать твой замечательный, прекрасный, великолепный роман «Белый аист летит». В голове роятся тучи рваных мыслей, в душе – шторм смятенных чувств. Нечто подобное я испытывал, когда прочитал «Ивана» Богомолова, «А зори здесь тихие…» Васильева и «Сашку» Кондратьева. Вообще должен тебе признаться, что я прочитал практически всю военную литературу – «рядовую», «лейтенантскую», «полковничью», «генеральскую» и «маршальскую». Ну, может, слегка привираю, но чего-то такого совсем уж неизвестного из военной литературы для меня не существует – это не хвастовство, правда.