Тогда же, когда я находился в твоём подчинении, дорогой Виталий Иванович, ты представлял из себя, мало сказать, посредственного – никакого журналиста. Ни публицистики твоей, ни очерков твоих, ни тем более чего-то подобного литературе из-под твоего пера я не помню. Так мелькнул сейчас в памяти твой материал из танкового полка, где Брежнев служил. Да и то лишь потому я его запомнил, что в макете образовалась дырка строк в 40 и ты не стал их дописывать. Вот это мне пришлось по нраву, как и твоё любимое присловье: «Словечко к словечку». А самого материала, извини, не помню.
Согласен, здесь – жёсткая тебе, дорогой Виталий Иванович, оценка. Как и все прочие мои оценки своего первого краснозвёздовского редактора из собственной книги. Однако, примечательно то, что ты лишь вскользь упрекнул меня за отсутствие у тебя педагогического таланта и в доказательство этого на сына своего Андрея сослался. Но ни одной другой досадной, возможно даже оскорбительной для тебя характеристики не опроверг. Всё больше по мелочам прошёлся, тоже досадным и обидным для меня, но всё-таки мелочам. Ты и не можешь опровергнуть моих оценок, дорогой Виталий Иванович, потому что я написал правду, а ты всё-таки человек честный и, подчёркиваю, в определённом смысле порядочный. Ты отлично понимаешь, что не мстил я тебе, хотя, работая с тобой не раз хотел тебя натурально прибить. Но это как в другом анекдоте: «Товарищ полковник, вот вы 30 лет прожили с женой и вам не хотелось с ней развестись?» - «Нет. Убить – да, и не раз хотелось, только не развестись». И вообще никому я не мстил в своей книге хотя бы потому, что, как ты обратил внимание, фамилия Гаравского в ней даже не упоминается. А уж кому-кому, но Адаму я-то мог, имел право отомстить по полной форме. И ты, дорогой Виталий Иванович, это знаешь лучше, кого бы то ни было на всём белом свете!
Наконец, главное, что перечёркивает твой досужий вывод о моей мести – это вообще-то убойный факт, мимо которого ты, дорогой Виталий Иванович, прошёл без зазрения совести, – я сам себя не пожалел в книге больше, чем кого бы то там ни было. Да, я был у плохого редактора ещё худшим сотрудником. И это чёрным по белому не раз написано. А вот для тебя лично, дорогой Виталий Иванович, сейчас добавлю. В какой-то момент я стал серьезно подумывать о переходе в «Советский воин» – уже было просто невмоготу ходить на работу и видеть в лице редактора не просто наплевательское, но временами и агрессивное отношение к себе. Притом что я работы не чурался, писал, правда, неуклюже, но много. И будь у редактора хоть капля желания со мной поработать – из меня бы что-то путное наверняка получилось.
Уйдя из вузов, я, конечно, не превратился в лучшего краснозвёздовца, но худшим перестал быть точно – с этим ты, дорогой Виталий Иванович, не поспоришь. Как и с тем, что всякий раз злорадно потирал руки при моих многочисленных неудачах и всячески уничижал мои немногие успехи. (Уж сколько мне об этом передавали доброхоты!) В этом недобром поведении твоём сказывалось всё худшее, что есть у нас, хохлов и за что нас недолюбливают другие нации (нэ зьим, так хоть понадкушую). Тебе, дорогой мой Виталий Иванович, ведь и в голову никогда не приходило, что меня, земляка твоего, тебе как раз следовало изо всех сил тащить из болота, как того бегемота. За что попало и как попало тащить. А вот Миша Ребров за единоверцем Каушанским аж в Баку прилетал и кричал по дальней связи: «Какой на х…й материал?! Мне Каушанского надо перетащить в Москву!» Но что самое печальное, дорогой Виталий Иванович, так это то, что ты и до сих пор предпочитаешь лучше и надёжнее тешить свою застарелую обиду (а пусть даже и праведную – хрен бы с ней!) доброму, христианскому отношению к нашему общему прошлому, настоящему и, если даст Бог, будущему.