- Михаил Александрович, а, сколько вы можете выпить?
- Не понял, товарищ полковник!
- Еще раз запомните: в «Красной звезде» обращаются друг к другу только по имени и отчеству, как в старой, доброй русской армии. Повторяю: сколько спиртного вы можете употребить?
- Ах, вы имеете в виду мою потенцию, так – два литра водки.
- Два литра?! - глаза у него сделались пятаками.
- Так точно! Правда, я к такой мере редко прибегаю, но если понадобится, то могу.
Спустя некоторое время Федор Николаевич решил проверить мои способности и искренность одновременно. Вручив деньги, он отправил меня куда-то в район Павелецкого вокзала, где располагался спецсклад, так блестяще описанный Михаилом Жванецким. Самая дорогая «Посольская» водка там стоила... 98 копеек. Вся остальная – ниже 70 копеек, в то время, когда в советских магазинах для трудящихся «горькой» дешевле 3 рублей 62 копеек не существовало в природе. На даденные начальником деньги, на все свои и водителя наличные я закупил более полутора сотни бутылок водки, и со всем этим жидким скарбом прилетел в редакцию. Халтурин поблагодарил за службу и велел через некоторое время заглянуть к нему в кабинет. И я заглянул.
На столе у него стояло блюдце с четырьмя бутербродами и два стакана, доверху наполненных водкой. Мы выпили. Повторили. После третьего стакана Халтурин уже сам не мог или не хотел наливать, а только взглядом показал мне, что надо сделать. Пятый стакан мне пить не пришлось – сраженный водкой дуэлянт уткнулся мордой лица в расстеленную на столе чистую газетную бумагу. Пошел я в туалет, по-штирлицки очистил желудок, умылся и вызвал халтуринскую служебную машину. Всю дорогу он дремал и не проронил ни слова. Заговорил лишь тогда, когда я, втащив его на горбу на пятый этаж, сдавал невменяемого с рук на руки жене Прасковье Ивановне, которую начальник почему-то заискивающе четко назвал «княжной Урусовой».
С тех пор Федор Николаевич частенько приглашал меня «расслабляться», и я всякий раз добросовестно выполнял обязанности внимательного слушателя халтуринских баек или попросту собутыльника-носильщика. Вообще Халтурин умел награждать подчиненных всякого рода большими и малыми поручениями, проявляя здесь завидную изобретательность. Мог, к примеру, вызвать и предложить поработать на какого-нибудь генеральского отпрыска: материал за него написать или курсовую работу подправить. («Уверяю, Михаил Александрович, это вам пригодится. И вообще запомните: весь смысл военной службы заключается в том, чтобы вовремя попасть в одни списки и не попасть в другие»). А мог нагрузить разнообразной работой по сооружению памятника выпускникам артиллерийской школы, в которой сам учился во время войны. («Меня еще за малый рост и крепкий торс там чеканом прозвали»). Поблажек особых за свою услужливость Халтурину, видит Бог, я не получал. Зато и врагом моим он не числился. Какое это было счастье и благо я оценил лишь после того, как покривлялся над ним. И хотя в тот злополучный вечер Федор Николаевич тоже набрался до положения риз, а я его отвез домой, но мою пародию он, гад, не забыл и стал за нее мстить.
Мстил методично, издевательски, изобретательно и цинично. Всех его пакостей я перечислять не стану – себе же дороже. Замечу лишь, что, когда была однажды у него возможность наказать меня обыкновенным выговором, Халтурин соорудил мне «неполное служебное соответствие». После этого следовало увольнение из армии. Одно слово: коварный, злой, закомплексованный человечек-коротышка; иезуит и метр с кепкой, когда подпрыгивает; из породы тех самых лилипутов, которые тем больше звереют, чем выше вокруг них гулливеры. (Однажды, глядя на нашего Сашу Ковалёва, обладающего баскетбольным ростом, Федя заметил завистливо: «Ведь из него же можно двух офицеров сделать!» Правда, я не совсем понял: распилить, что ли Сашу следовало?).