А потом Беличенко написал книгу «Лета Лермонтова». Наверное, потрясение – самое то слово, которое отвечало моему восхищению трудом коллеги. Нечто подобное, помнится, я переживал, когда впервые читал «Горбатое поле» Володи Возовикова. Но то была художественная проза, а здесь – документалистика. И документалистика столь возвышенно поэтическая, глубоко пронзительная, что порой мне даже не верилось – неужели это и впрямь Юркины размышления? Несомненно, для меня лишь одно: у гения номер два нашей отечественной поэзии еще не было такого адекватно-изоморфно-эквивалентного исследователя, да простится мне сие неуклюжее определение. Но, в самом деле, здесь сошлось все: и то, что Юрка казак, и то, что он военный человек, и то, что поэт, и то, что всю жизнь беззаветно любил Лермонтова, и то, что сумел так блестяще запечатлеть эту любовь в капитальном труде.
Да, в книге есть просчеты. Может быть, самый большой из них тот, что Юрий принципиально не разработал любовно-чувственной линии в судьбе величайшего поэта земли русской. Но тут уж ничего не поделаешь. Краснозвёздовец до мозга костей, Беличенко и не мог выше себя прыгнуть. Такое международное слово-понятие как секс, по-моему, в словаре Юрином вообще отсутствовало. Да что там говорить, если даже исследуя произведения Лермонтова с ненормативной лексикой, автор умудрился сказать о них все – не сказав по существу ничего. Ну, таковы мы все – звездюки: слов любви и мата не знаем. Однако, если говорить серьезно, то нынешнее лермонтоведение уже будет немыслимо без книги Беличенко.
В предисловии к ней он написал: «Господи, помоги мне, надо же когда-нибудь начинать, ведь для того, чтобы дойти до конца, быть может, и жизни уже не хватит». А закончил книгу словами: «Я не был уверен, что успею хотя бы вчерне закончить свое повествование, и за то, что мне удалось это сделать, спасибо Тебе, Господи!»
И, спустя несколько месяцев, умер. Шел (в воскресенье!) на работу в «Красную звезду», упал, и сердце Юркино биться перестало. Как уже говорилось, «Красная звезда» дала мне многих друзей на всю оставшуюся жизнь. Юра Беличенко был и остаётся одним из первых и главных. Хотя как раз ближе всех в отделе я сошелся с Эрнстом Михайловым, который отвечал за музыкальные и драматические коллективы как военные так и гражданские. Не смотря на разницу в возрасте, мы крепко дружили. По заданию Эрнста Борисовича я часто писал короткие рецензии на спектакли, печатал через отдел многие свои интервью с известными деятелями культуры. Обильно всегда обмывалась каждая моя публикация. В отдел литературы и искусства по такому случаю заглядывал «спортсмен» Олег Вихрев. (Пожалуй, кавычки над словом спортсмен я поставил зря. Олег Алексеевич много лет отдал отелу спорта «Красной звезды», потом работал в пресс-службе ЦСКА).
После того, как в моих притязаниях на любимый отдел отказал Сидельников, я, разумеется, понял, что Беличенко применил ко мне обычный краснозвёздовский хитрый прием. Почти зная наверняка, что с моим свиным рылом в его литературно-калашный ряд я не попаду по определению – меня туда просто не пустит Ванька, – на последнего Юрка и перевёл стрелки. Получилось: волки сыты и овцы целы. На вакансию он вскоре взял Вячеслава Лукашевича из газеты «Страж Балтики». Тем не менее, я продолжал усиленно работать на отдел литературы и искусства, где все по-прежнему были мне рады. Тем более что далеко не глупый Валентин Шалкеев, зная тщеславную слабость своего зама к литературе и искусству, этому особенно и не препятствовал.
Пожалуй, тут я немножечко привираю. Была в отделе сотрудница, ведавшая изобразительным искусством, телевидением и кино Гелия Павловна Драчёва, которая долгое время меня не то, что недолюбливала – терпеть не могла, на дух не переносила. Так бывает, что человек человеку не нравится уже одним своим видом. Однажды я зашёл к ней за каким-то журналом (в кабинет Драчёвой поступали все литературно-художественные журналы страны). Когда-то пышная, но к тому времени изрядно увядшая дама заметила с плохо скрываемой брезгливостью:
- Коль вы уж интересуетесь такой серьёзной литературой, то не худо бы заняться и своим произношением. От вас же на километр разит селом и Хохляндией!