Была бы она мужиком, а я, если б страдал повышенным чувством национализма, то драка между нами возникла бы всенепременно. Но я вполне миролюбиво рассказал толстухе анекдот. Пришёл Абрам на телевидение: «Здг-гаствуйте! Я бы хотел г-габоать у вас диктогом!» - «Да вы в своем уме ли? С таким-то произношением?!» Абрам ушел. Появившись через пару месяцев, произнес с левитановской интонацией: «Добрый день дорогие мои. С превеликим удовольствием я поработал бы у вас диктором!» И, насытившись произведенным эффектом, продолжил: «Ну, как вам теп-пегь мое пг-г-гоизношение?»
Драчёва, кисло улыбнувшись моему экспромту, заметила, что за такие древние анекдоты в приличном обществе режут галстуки. Спорить мне было трудно. Рафинированная Гелия Павловна выросла в семье очень крупного военачальника, если не ошибаюсь, даже руководителя всего Тыла Вооруженных Сил СССР. Так что представление о высшем обществе, где режут галстуки за старые анекдоты, конечно, имела. Закончив журфак (между прочим, через год после моего рождения), красавица Геля поступила на работу в «Красную звезду», отдав затем ей без малого полвека. В годы моего «краснозвёздовства» Драчёву уже совершенно не интересовали мужики как самцы-удовлетворители. Она страдала повышенной тучностью и болела ногами. Через них и с работой рассталась, хотя ум язвительный и острый ее так и не покинул. В молодости она, говорят, вскружила голову не одному нашему собрату как в краснозвездовском коллективе, так и за его пределами. В столичной бомондной тусовке её знавали многие, хотя писала она только в «Звезде», нигде более не публикуясь. Была у нее закадычная подруга – Эльза Лындина – достаточно известный критик, автор нескольких книг, с которой многие годы спустя я сотрудничал, работая в газете «Очная ставка». То есть понятно, что на меня, селюка, Драчёва долгое время смотрела как на человека, если и не второго сорта, то явно взобравшегося не в свои сани. А я терпеливо сносил ее явные и скрытые насмешки. И постепенно наступило время, когда Геля стала сама давать мне мелкие задания, особенно те, что были связаны с телевидением. И мы не то, чтобы подружились, но отношения наши стали достаточно ровными, спокойными.
... Как-то возвращаю ей очередной толстый журнал и говорю:
- Такое впечатление, что здесь купюры – через каждые десять-двадцать страниц.
Гелия Павловна, удивленно перелистав журнал, поинтересовалась:
- Да откуда здесь деньгам-то взяться?
Вот Бог не Тимошка, соврать не даст даже немножко, но я и виду не подал, что как раз первого значения слова «купюра» Драчёва не знала. Она бы мне такое вряд ли бы спустила. Изредка я ей позванивал. Она всегда приятно удивлялась. Но если бы узнала, что я всегда испытывал к ней жалость, изрядно возмутилась бы. Меж тем, мне действительно жаль таких людей, которые из-за повышенной любви к самим себе, не оставляют после себя ни кола, ни двора. Убогость их закатной жизни никаким интеллектом не исправишь. А то, что у Драчёвой был и остается мощнейший интеллект сомневаться мне лично не приходится.
С Эриком Михайловым наши связи-контакты прекратились безо всяких причин. Просто я ему позвонил однажды и обнаружил, что по такому адресу он уже не проживает. Лишь лет пятнадцать спустя он сам меня разыскал по сканвордной брошюре, которую я в те времена редактировал. Мы с удовольствием повспоминали о краснозвёздовских великих временах.
НЕПРЕДСКАЗУЕМЫЙ ЧЕРКАШИН
Вторым краснозвёздовским писателем по тезаурусу (объему) и интересности написанного, можно по праву считать Николая Черкашина. А поскольку он живет и здравствует, и пишет, кстати, очень интересно пишет, то есть надежда, что со временем Николай станет самым маститым литератором, вышедшим из недр «Красной звезды».
Черкашин всегда ставил в тупик руководство «Красной звезды» своими необычными, порой просто фантастическими по тем временам материалами. Однажды написал дивный очерк о Герое Советского Союза... чистильщике сапог на Казанском вокзале. Высшие военные чины из Главпура и Министерства обороны, мягко говоря, озверели, когда узнали об этой публикации. Донеслось, естественно, и до ЦК КПСС. Там поддали огня в полымя. Шум и гам стояли на всю ивановскую. Причём, все большие номенклатурщики возмущались отнюдь не тем, что Герой вынужден был зарабатывать себе на хлеб насущный чисткой сапог, а тем, почему именно краснозвёздовец всё это раскопал и обнародовал. Нашему главному редактору позвонил тогдашний начальник Главпура генерал армии А.А. Епишев и устроил форменный разнос. Но они были в дружеских отношениях, что позволяло Николаю Ивановичу понизить тональность разговора и спокойно заметить: