…Как-то Алексея Петровича делегировали от «Красной звезды» в Государственную комиссию по приему выпускных экзаменов в Военно-политической академии имени В.И. Ленина. Послушав ответы офицеров-редакторов, Хорев пришел в ужас от той трескучей схоластики, которую на кафедре журналистики насаждал её начальник полковник В.Н. Ковалёв. И Хореев написал в Главпур специальную докладную с резким осуждением казуистической околонаучности, гидропонным методом насаждавшейся на профессиональной кафедре. Ковалёва после этого резко окоротили, а потом и вовсе убрали из Военно-политической академии.
Вечно улыбчивый Алексей Петрович слыл среди нас краснозвёздовцев великим либералом и человеком с острейшим языком. Ещё когда он работал в окружной газете, к нему однажды обратился коллега, имевший слегка неблагозвучную фамилию:
- Слушай, Леша. Я тут накропал роман о жизни казаков. Не хуже будет, чем шолоховский «Тихий Дон». Но, ты понимаешь: такую вещь я не могу подписать своей нехорошей фамилией. Мне нужен звучный псевдоним, который бы отражал и мой писательский талант, и мою любовь к Дону.
- Есть такой псевдоним! – мгновенно нашелся Алексей Хорев. – Иван Замудонский!
Увидев заголовок в «Комсомольской правде» «От первоклашки до академика», он заметил: «А надо было бы комсомолятам написать – «до академашки».
Ещё за ним я записал: «Пока Ваня сидит, он – Сидельников, а встанет – Стояльников! (генерал, заместитель главного редактора «КЗ» по кадрам)/ «Что же после тебя, Леша, останется?» – «То же, что и после тебя – холмик». / Если утром хочется идти на работу, а вечером домой – это и есть счастье. Другого в нашей жизни не бывает. / Чем хуже дела в приходе, тем больше работы звонарю. / Между Дон Кихотом и Котовским ничего общего, хотя оба были кавалеристами./ Воспоминания – это слоённый пирог из трёх частей. Первый слой – самое памятное. Второй уже требует некоторого углубления. Третий вообще нуждается в исследовании. Но первый – самый верный».
Спрашиваю Алексея Петровича, почему на его белом академическом ромбе нет железки с надписью «ВПА»?
- Да снял я её, чтобы каждая старуха в трамвае не спрашивала, почему не дешевеют продукты.
Алексей Петрович умел сказать, как припечатать. Его за это качество многие побаивались, но большинство любили. На творческих семинарах и летучках он никогда не говорил впустую или ради галочки. Всегда доискивался до сути проблемы и раскрывал её обычно весьма жестко и содержательно. Столь основательными были и его газетные публикации. Все статьи и очерки Хорева мы обычно прочитывали под лупу и с карандашом в руках. Его единственного из краснозвёздовцев часто приглашали выступать в главном профессиональном издании страны «Журналист». Все это в совокупности сделало Хорева аксакалом, старейшиной редакционного коллектива задолго до того, как ему подоспел соответствующий возраст.
Признаюсь, как на духу, я всегда искал возможности пообщаться с Алексеем Петровичем. И эта моя настойчивость не воспринималась старшим товарищем, как недостаток. Он, умница, чувствовал и понимал, что мной движет исключительно желание умнеть, взрослеть и становиться профессиональнее при нём и с его помощью. Однажды (Алексей Петрович ещё возглавлял отдел культуры и быта) я написал и через его отдел опубликовал в «КЗ» публицистические заметки «Память сердца» о том, что мы все в долгу перед ветеранами-фронтовиками. Хорев позвал меня в свой кабинет и дал прочитать вот это письмо: «Родные мои, у меня была маленькая надежда, что после госпиталя хоть накоротке повидаться с вами. От Вязников, где я лечился, до нашего дома недалеко. Но ранение мое оказалось нетяжелым, а нужда в нашем брате у фронта, видать, большая, поэтому снова еду на фронт, хотя кисть моей раненой руки сгибается плохо. Едем мы через Рязань, может быть, поедем и через нашу станцию Александро-Невскую. Очень, конечно, хотелось бы повидаться. Но отпустить меня из эшелона никто не отпустит, а уйти без разрешения я, вы знаете, не способен. Поэтому простите и прощайте. Буду жив – напишу.